В тишине, словно гром, прогрохотал бас:
— Ага, поймались, бесенята! А ну встать…
Мы поднялись. Коленки так и дрожали от страха. Что теперь будет с нами? Руки почему-то сами потянулись вверх, очевидно, «сработали» кино и книжки.
— Отставить, — голос солдата странно дрогнул. — Марш вперед!
Мы побрели цепочкой — Акрам, Рахмат и я. Конвоир сзади.
Пушки (нам было уже не до них) остались слева. Впереди — приземистое одноэтажное здание с крохотными окошечками. К нему нас и вели.
По пути встретился другой солдат. В галифе и в белой куртке. На голове белоснежный колпак. В руках таз, полный капусты. Видимо, повар.
— Амельченко! — толстые губы его растянулись в широченную улыбку. — Никак шпиёнов поймал?
— Их самых, — ответил Амельченко. — В комендатуру веду. На допрос.
На крыльце одноэтажного здания внушительно возвышался дядька с пышными пшеничными усами. На ремне его висела кобура с пистолетом. Погоны перечеркнуты продольными желтыми полосками.
— Товарищ старшина! — обратился к нему Амельченко. — Докладываю, что в районе поста номер пять мной обнаружены и задержаны неизвестные лица.
Старшина, щеголевато раскачиваясь на носках, сурово посмотрел сверху вниз на трех голопузых шкетов в одних трусиках и протрубил:
— Благодарю за бдительность, рядовой Амельченко. Запереть нарушителей в каптерке до выяснения обстоятельств!
— Есть!
Амельченко повел нас длинным и узким, как пенал, полутемным коридором. Завел в какую-то комнату и вышел, щелкнув замком.
Долго слышалось, как по коридору удалялись его бухающие шаги…
Что такое «выяснение обстоятельств» и сколько оно будет длиться? И что означает таинственное и страшноватое слово «каптерка»?
Мы с опаской огляделись по сторонам. Единственное крохотное окошечко зарешечено. Сквозь него струились дымчатые лучи, высвечивая бесчисленные шинели, аккуратно висевшие на вешалках.
Стол, чернильница. Пара табуреток.
— Склад, наверное, — не очень уверенно, но с облегчением заметил я.
— Ну и что? Все равно… Это все Акрам виноват, — захныкал Рахмат. — Приведут родителей и влепят на всю катушку…
— Не влепят, — взъерошился Акрам. — Откуда им знать, где мы живем?
— Верно, откуда? — поддержал я. — А сами не скажем.
— Не скажем — не выпустят, — резонно заметил Рахмат.
— Ну, соврем что-нибудь, — возразил я. Но врать военным почему-то совсем не хотелось.
Неизвестность омрачала наше настроение. Лучи уже не заглядывали в каптерку. В окно прощально смотрелось оранжевое пятно заката. Со стороны поля до нас донеслась бодрая и одновременно задушевная солдатская песня:
Солнце скрылось за горою,
Затуманились речные перека-аты.
А дорого-ою степно-ою
Шли с войны домой советские солдаты.
— С учений идут, — пояснил Акрам.
— Сейчас за нас возьмутся, только поужинают, — совсем упавшим голосом заметил я.
— Эх, что-то в животе урчит, — горестно вздохнул Рахмат. — Мать сегодня обещала плов приготовить…
— Нашел о чем напоминать! — вспылил Акрам.
В другое время не миновать схватки, но сейчас нам всем было не до того.
Коридор между тем наполнился гулом сильных солдатских голосов. Раздавалось звонкое пощелкивание металлических сосков в умывальниках, плеск, смех, беготня.
— Рота, строиться на ужин! — раздался зычный приказ дневального.
Краткий топот — и снова тишина окутала нас.
Вдруг в замочной скважине заскрежетал ключ — дверь распахнулась. На пороге стоял усатый старшина. Глаза прищурены.
— Ну, что будем с вами делать, граждане-шпионы?
— Никакие мы не шпионы! — возмутился Акрам.
— Отпустите нас домой, — хныкнул Рахмат.
— Отпустите, — поддержал я. — Мы ж ничего такого не сделали.
— Ишь вы как, — хмыкнул старшина. — А зачем пробрались на военную территорию? Знаете, что объект охраняется.
— Ничего мы не знали, дяденька, — соврал Акрам.
— Не дяденька, а товарищ старшина, — строго поправил усатый военный.
— Да, мы не знали, товарищ старшина, — попробовал убедить и я. — Просто пушки хотели поглядеть.
— Вот как, поглядеть!.. Ну, ладно, хватит! — отрезал старшина. — В пионеры давно приняты?
— Давно.
— Дайте клятву, что никогда впредь не повторите подобных нарушений.
Мы втроем, не сговариваясь, дружно, в один голос, гаркнули:
— Честное пионерское, не будем нарушать!
Старшина улыбнулся.
— Ничего, бойцы, получается. А теперь… шаго-ом марш домой!
Рахмат первым кинулся в дверь, но споткнулся о выступ и упал.
— Отставить, — строго сказал старшина. — В шеренгу по росту стройсь!
Построились. Акрам, я, Рахмат.
— Напра-аво! Ша-а-гом арш!
Мы затопали во двор. Оттуда повернули к железным воротам с огромными красными звездами, но старшина остановил:
— Левое плечо, ша-а-гом арш в столовую, — и мы пошагали к светлому зданию, укрывшемуся под густыми деревьями.
В столовой нас посадили за отдельный стол.
Отужинавшие солдаты с любопытством разглядывали незнакомых пацанов.
Повар в белом колпаке, которого мы видели еще днем, поставил перед нами котелок с гречневой кашей, Добродушно подковырнул:
— Небось проголодались, друзья-шпионы!
Ух, что это была за каша! Просто объеденье. В другой раз мы бы не одолели по полтарелки, а тут на дне котелка осталось лишь масляное пятнышко.
Потом усатый дежурный по части повел нас к орудиям и показал их вблизи, не разрешил только ничего трогать руками.
За воротами старшина подарил нам по звездочке, «На память», — сказал.
Теперь эта облупившаяся звездочка вместе с реликвиями моей армейской службы перешла во владение сына.
ПРО ЮНУСА-ГЛУХОГО И КЛАД
Ну какое же детство или рассказ о нем без клада, верно?..
— Кисля-пресня маляко-о! — вместе с утренним ветерком в открытые окна домов врывался хриплый голос Юнуса-глухого. — Кому кисля-пресня маляко-о?
Из калиток выглядывали смуглые и румяные хозяйки в атласных и ситцевых платьях, подростки, малыши. С кастрюлями, банками, чашками-косами…
Торопились навстречу. Иногда за хозяевами семенили псы. Лохматые и гладкие, разношерстные, с ушами острыми, обрубленными и длинными.
Для них Юнус-глухой был «свой». Они никогда не гавкали на него. Подходили, обнюхивали — здоровались.
Глухоманной жил неподалеку от кожевенного завода в саманном домике. Держал огромную лобастую корову и продавал молоко и простоквашу.
Руки Юнуса-глухого пахли молоком и сеном.
На вечно небритом подбородке молочника торчали пучками волосы, точно колючки. А глаза были похожи на коровьи. Темные, влажные и грустные.
Мы, мальчишки, считали Юнуса-глухого личностью загадочной, таинственной. И для того имелись основания.
Жил он сам по себе, замкнуто. Ни родичей, ни друзей-приятелей. А тут еще кто-то пустил слух: этот Юнус-глухой, мол, только притворяется бедным да несчастным. На самом же деле он скряга. И во дворе у него зарыт сундук с золотом, дорогими вещами. Называлось даже точное местонахождение скрываемых ценностей: под старым грушевым деревом.
Кто не мечтал в детстве найти клад? Для чего? Известное дело: купить сколько угодно мороженого или съездить в гости к индейцам…
Двор богача Юнуса был огорожен плохо. Через провал в низком, осевшем дувале свободно проходили соседские овцы, козы, запросто гуляли по двору, щипая бедную зелень.
Лазили и мальчишки. Играли в «чилляк» — азиатская разновидность русского «чижика». Никого Юнус-глухой не прогонял. Наоборот, когда отыскивалось свободное время, стоял в сторонке и с каким-то странным для взрослого интересом наблюдал за игрой. Может, наши игры напоминали ему его детство?
Этого никто не мог знать.
Как-то вечером Акрам вдруг сказал:
— Клад — это здорово! Но чужое брать нельзя.
— Может, Юнус-глухой закопал, а после о нем вовсе и забыл, — с надеждой предположил я.
— Вот и хорошо, — подхватил Рахмат. — Ему все равно не нужен никакой клад. Пусть себе торгует молоком.
Интересно, что там спрятано, в этом зарытом сундуке?
Жгучее детское любопытство явно пересиливало наши представления о том, что можно и чего нельзя… Словом, мы подгадали, когда Юнус-глухой отправится в очередной раз разносить молоко, и, притащив с собой лопату, принялись, пыхтя от спешки и напряжения, рыть по очереди вокруг груши.
Ладони наши сразу взбухли мозолями: земля была сухой, неподатливой. Старались в основном мы с Акрамом. Рахмат же деловито поплевывал в горсти, приплясывал вокруг нас и лихорадочно подгонял:
— Поднажмите, ребята! Еще, еще…
Когда земля была хорошенько взрыхлена, Акрам с досадой швырнул лопату.
— Вранье все, нет никакого клада!
— Э-э, может, он зарыт под другим деревом?.. — теперь Рахмат схватил лопату и принялся долбить землю под черешней.
Увы, под черешней тоже не ждала нас пиратская удача.
Но клад, клад! Одна мысль о нем разжигала воображение, заставляла до крови натирать ладони.
Мы вскопали и под урючиной, и под орешиной, но вожделенного сундука с драгоценностями, словно в издевку, нигде не оказалось.
Сердитые и до изнеможения уставшие, мы расселись в тени под виноградником и тут… со скрежетом распахнулась калитка.
Показался с коромыслом и пустыми ведрами хозяин.
Мы привстали и плюхнулись обратно. Бежать было бессмысленно. Все равно обнаружены, остается лишь ждать законного возмездия.
Хозяин с подозрением посмотрел на непрошеных гостей, потом растерянно окинул взором двор. Вдруг легкая улыбка скользнула по утомленному его лицу.
Мы недоуменно переглянулись. Отчего он не кричит, не возмущается, не замахивается тяжелым коромыслом?..
Юнус-глухой меж тем прошел в глубь двора. Поставил коромысло и ведра возле загончика с коровой и только тогда подсел к нам. Мы на всякий случай отодвинулись.
— Рахмат, джаным, — спасибо, дорогие мои! — покачивая головой, заговорил молочник. — Совсем старый стал я. Руки болят. Ничего по двору не могу сделать. Хорошо помогли… окучили мои деревья!