Мы смотрели друг на друга и не знали: смеяться нам или плакать?..
— Чем вас отдарить, джаным, даже не знаю.
— Ну, ладно, мы пошли, — первым встал с места Акрам.
Мне тоже хотелось только одного: оказаться как можно дальше.
— Нет, нет! — отчаянно замахал руками Юнус-глухой. — Постойте, — он резво заковылял в дом, принес оттуда в белом платке свежие шарики курта и протянул нам: — Берите, берите, угощайтесь.
Когда мы были уже у калитки, Юнус-глухой окликнул нас:
— Ребята! Ваша лопат…
Рахим прихватил брошенный под виноградником инструмент незадачливых «кладоискателей», и мы выскочили на улицу.
Щеки наши пылали, как гранаты. Не знаю, как ребята, а мне, пожалуй, первый раз в жизни было так стыдно.
Конечно, о случившемся мы никому не рассказали. Мальчишки засмеют, взрослые застыдят… Юнус-глухой тоже молчал, но, встречая теперь кого-либо из нас, заговорщицки улыбался и обязательно предлагал выпить пиалу парного молока или замечательного самодельного кефира.
Пацаны — народ любознательный. И если раньше молочником мы интересовались как «владельцем клада», то после нашей «экспедиции» — вообще его судьбой. Она действительно оказалась необычной.
И Юнус был когда-то мальчишкой. Жил в крохотном кишлаке на краю пустыни. Бегал босиком по теплой пыли. Играл в «чилляк» и орехи. Пил из колодца солоноватую воду. С аппетитом уминал хрустящую, обсыпанную тмином лепешку. И помогал отцу пасти в пустыне овец.
Здесь, среди барханов, слушал, как в кустах полыни шелестят ящерицы и как, набирая высоту в утреннем небе, звенит крыльями пустынный соловей — джурбай.
Однажды отец ускакал в кишлак прихватить еды, а Юнус остался наедине с песчаными волнами и овцами.
Он и не заметил, как небо вдруг стало пепельным, вокруг засвистело, заскрежетало… Перед глазами все смешалось — и песок, и стадо, верх и низ.
Дальше Юнус ничего не помнил, что с ним стало, где он?
На третьи сутки его нашли какие-то проезжие люди у пустынного колодца, далеко от жилья. Мальчик, еле живой, позабыл свое имя, откуда он родом и что с ним стряслось.
Однако родители его отыскали. Они показывали сына и табибам, и опытным врачам в городе. Память и речь к нему вернулись лишь через полгода, а вот глухота осталась на всю жизнь.
Так что же с ним произошло?
Взрослые говорили, что Юнуса унес смерч. Очень редкий случай. Но, как и счастье, беда к каждому приходит по-разному… Это я понял, конечно, уже когда вырос. А тогда…
Тогда никакого клада мы не нашли, но зато в нашей ребячьей жизни появился еще один хороший добрый человек. Не боясь выглядеть чересчур назидательным, скажу: вот это истинное сокровище, и нет его дороже.
ТОРЕАДОР
Кого я боялся больше всех, когда был маленьким?
Нет, не драчуна Витьку-Чучапару, который мог подойти и, причмокивая, запросто отобрать конфету или бутерброд с колбасой. За вечное причмокивание его мы и прозвали так.
Не паршивую соседскую собачонку по кличке Гитлер, порвавшую на мне новые штаны.
Не молнию, однажды кнутом просверкавшую над самой головой.
Боялся я нашего петуха. Отец принес его как-то с базара и пустил гулять по двору. Это был необычный петух. Не такой как все — с длинной шеей, худющий и с какими-то ржавыми перьями.
— Бойцовский, — пояснил отец.
— На кой он тебе сдался? — удивилась мама. — Ни пуха, ни мяса, ни гребешка.
— Для красоты!
— Было бы чем любоваться, — пожала мама плечами.
— А характер? — озорно рассмеялся отец.
И действительно — петух скоро показал «характер». Что там соседские петухи и соседские кошки! Гитлеру спуску не давал. Насядет псу на загривок и долбит. Долбит, пока тот с пронзительным визгом не унесет петуха на себе куда-нибудь подалее от людских глаз…
За такую безоглядную драчливость и горделивую походку мама дала петуху не совсем привычную уважительно-насмешливую кличку Тореадор.
Все бы ничего… Но петух добрался и до меня.
Как-то летним утром мы пили чай под виноградником. Я был в одних трусиках. Макаю себе в сладкий чай сушку и с аппетитом грызу. Никто и не заметил, как сбоку ко мне подошел Тореадор. Примерился, примерился — да как долбанет меня клювом повыше щиколотки!
— Ой! — вскинулся я, чуть не разбив любимую цветастую чашку.
— Кыш отсюда! — замахала мама полотенцем.
Тореадор не спеша отошел и вернулся к своему куриному «гарему».
Но минут через пять снова заявил о себе. Теперь уже удар пришелся по плечу.
Мама сердито отогнала драчуна.
— И чего он именно к тебе пристал? — сказала она и подозрительно осмотрела меня.
Улыбка в ее глазах разрешила загадку.
— Ну и Тореадор, — вздохнула мама. — Родинки твои, наверно, принял за зернышки. Ты у меня счастливый, сынок! — и нежно провела ладонью по моей стриженой голове.
«Ничего себе, счастливый! — размышлял я после. — Зачем мне такое счастье, если оно приносит боль?»
Тореадор по-прежнему не давал мне проходу. Бегал по пятам. Клевал.
Пришлось даже в самую жару надевать рубашку с длинными рукавами и штаны. Хоть и неприятно, но безопасно: петух отстал.
А вообще смельчак Тореадор вел себя «на грани риска». Его находили то в едва остывшем тандыре Зухры-апы — мог быть испеченным вместе с лепешками, то в глубоком подвале мирхаевского дома, — мог, бы запросто помереть с голоду, то разгуливающим по акрамовской черепичной крыше.
Как он туда залетал, оставалось загадкой.
Залететь-то залетал, а вот спуститься на землю все же явно боялся: высоко. Приходилось втроем — Акраму, Рахмату и мне снимать петуха с крыши. Нет бы поблагодарить за добро, так он еще пребольно тюкал нас в пальцы.
Как-то отчаянный наш Тореадор помчался за кошкой, выскочил на улицу и угодил под колеса полуторки.
Теперь я мог скинуть надоевшие рубашку и штаны, снова ходить в трусиках и майке.
Но задиру-петуха все равно было жалко.
РОГАТКА
Когда я вспоминаю об этом случае, мне всякий раз становится стыдно, хотя минуло уже три десятилетия.
Была, была пора — и коллекционирования марок, и открыток, и увлечения варраками — воздушными змеями по весне… И, конечно же, как ни печально, приходится признаваться: находилась в этом ряду и рогатка…
Мальчишки наперебой хвалились своими рогатками. У кого самая лучшая и самая меткая. Стреляли по пустым бутылкам, по роликам на столбах и по птицам…
Взрослые, бывало, ругали, таскали за уши, ломали эти самые рогатки… Но мальчишки есть мальчишки.
Смастерил рогатку и я. Из отличного айвового сучка, двух резинок из трусов и блестящего кусочка кожи (вырезал из язычка ботинка).
— Отличная пушка получилась, — одобрил Рахмат.
— Класс, — прищелкнув языком и как бы прицеливаясь из моего «оружия», одобрил Акрам.
Однако охотиться лучше всего одному. Чтобы никто не спугнул дичь. Поэтому я и ушел к себе в сад. Был летний полдень. От деревьев и от цветов, казалось, исходила духота. Бабочка лениво порхала над мальвой.
Я переходил от дерева к дереву, точно индеец из книги «Следопыт», внимательно вглядывался в крону, но… никого не замечал. Раньше в саду можно было встретить и розового скворца, и иволгу, и мухоловку. А однажды я даже увидел дятла. «Тюк-тюк!» — клювом по высыхающему стволу черешни — интересно так! — а приметил меня — и упорхнул. Боком, боком, точно бабушкино веретено. Сегодня же, как назло, хоть бы воробьишка какой на глаза попался! Вот тебе и «следопыт», хозяин лесов и прерий…
Что такое? Неужели птицы почуяли во мне клятого врага?
Разочарованный и немного уже сморенный жарой, я вернулся к крыльцу, сел на ступеньку и тут на бочке с водой увидел… горлинку.
Вся такая коричневая. А глазки, ну точь-в-точь два гранатовых зернышка! Вот она наклонилась. Зоб надулся. Видимо, пьет… И всего в каких-то метрах десяти от меня.
Я лихорадочно прицелился и выстрелил. Камушек точно ударил в птицу. Она кувыркнулась и упала на дорожку.
Я подбежал и схватил добычу. Пальцы мои окрасились чем-то розовым. Я онемел. И тут почувствовал над собой чью-то тень. Это была мама.
— Что ж ты натворил? — сказала она, укоризненно качая головой. — У нее же птенцы…
— Вот… ранил… — нелепо ответил я, изобразив на лице подобие улыбки.
— Ну-ка, дай сюда! Выпороть тебя мало.
Мама говорила очень тихо, но это почему-то произвело на меня сильное впечатление, наверное, если бы она кричала, я бы испытал лишь внутреннее сопротивление…
Она осторожно приняла горлинку — птица, к счастью, оказалась живой, лишь оглушенной и слегка раненой — смазала крыло какой-то белой мазью и отпустила.
До вечера мама со мной не разговаривала. И это было хуже любого наказания. А горлинка, пока не скрылось солнце — все напоминала о своей боли и обиде жалобным гульканьем.
В тот же день я сломал и изорвал на части рогатку и зашвырнул ее в темное окошко чердака. С глаз долой.
Но это не все. Мое мальчишеское сердце потряс и повернул к добру другой случай. Не менее трагический. Хотя тут не я был виновником…
У нашей горлинки, оказывается, было гнездо на старой урючине. И в нем вывелись два птенца. Крохотные, вместо перьев будто соломинки торчат. Горлинка целый день укрывала своих чад от палящих лучей. Когда только успевала их кормить?
Летом дождь в нашем краю — великая редкость. А град тем более. Но в тот июльский полдень небо вдруг потемнело. Покрылось, точно брезентом, плотными тучами. И вдруг с неба, как из огромного куля, распоротого молнией, посыпались крупные горошины.
Я выскочил на крыльцо и стал их ловить. Они больно ударяли по темени, по ладоням — холодные и тяжелые.
Град бил по земле, по деревьям, цветам, скамейкам, по крышам.
С шорохом, треском, звоном.
Ледяные шарики забавно прыгали по дорожкам.
Вдруг за спиной послышался грустный мамин голос:
— Сколько беды может принести этот град! И полям, и садам, и…
Я не обратил сначала внимания на мамины слова.