обгоняю, только что сказал мне, что он тоже меня обгоняет, и все, что я могу делать, это смотреть на него, пока моя душа, находя свое постоянное пристанище, осознает, что ее наполняет надежда.
Колтон наклоняется так, что его губы шепчут в мои, ладони обрамляют мое лицо, заглядывая в глубины моей души.
— Я обгоняю тебя, Райли, — говорит он мне, ошибочно принимая мое молчание за непонимание его предыдущих слов.
Откуда ему знать, что я настолько влюблена в него, — прямо здесь, прямо сейчас мое тело, как и сердце, обнажены — что я лишена способности говорить. Поэтому вместо этого я принимаю прикосновение его губ в нежном и благоговейном поцелуе, прежде чем он упирается лбом в мой лоб.
— Разве ты не знаешь? — спрашивает он. — Ты мой гребаный клетчатый флаг.
Чувствую, как его губы, касаясь моих, изгибаются в улыбке, и поддаюсь смеху. Мне так хорошо, что этот шип внезапно из меня выдернули.
Знать, что мужчина, которого я люблю, любит меня в ответ.
Знать, что он на лету поймал мое сердце.
Руки Колтона начинают спускаться вниз по линии моего позвоночника — дрожь его правой руки настолько незначительна, что я едва ее замечаю — а затем по попе, и я чувствую животом, как он снова начинает твердеть.
— Я так понимаю, ты получил разрешение от доктора? — спрашиваю я, мое пресыщенное тело уже трепещет от вновь наполняемого желания.
— Да, но после сегодняшнего дня, — говорит он, целуя меня в лоб и притягивая обратно в свои объятия, — не имело никакого значения, получил бы я разрешение или нет, я бы взял то, что принадлежит мне.
— Принадлежит тебе, да? — дразню я его, несмотря на слова, согревающие мое сердце.
— Ага.
И затем слова, сказанные им вначале, отражаются в моем сознании, и я отступаю, чтобы найти ответ.
— Что случилось сегодня?
Вижу, как что-то затуманивает его глаза, прежде чем он отмахивается от этого.
— Не беспокойся обо мне, — говорит он, и мне сразу же становится тревожно.
— Что еще случилось, Колтон? Ты что-то вспомнил, что…
— Нет, — говорит он, прижимаясь губами к моим губам, успокаивая. — Я вспомнил только то, что было важно. Некоторые пробелы все еще там. — Вечный мастер уклоняться от ответа, он продолжает, — кажется, я пренебрегал тобой в последнее время.
Итак, что бы его ни беспокоило, он не хочет говорить об этом. Хорошо… что же, после последних двадцати минут, я определенно предоставлю ему пространство без вопросов и не буду давить.
— Пренебрегал мной?
— Да, обращался ненадлежащим образом, — говорит он, шлепая меня по заднице; боль не приносит с собой ничего, кроме ударной волны, пробегающей по сверхчувствительной плоти между моих бедер. — Ты заботишься обо мне — обо всех, кроме себя, как обычно — а я не забочусь о тебе должным образом.
— Уверена, что ты только что позаботился обо мне… и вполне должным образом, — дразню я, ерзая по нему обнаженным телом и получая в ответ гортанный стон. — Если так ты не заботишься обо мне — пренебрегаешь мной — то прошу, Эйс… — я прикусываю кожу на его подбородке, — …пренебрегай мной больше.
— Боже, женщина, ты испытываешь мужскую сдержанность, — стонет он, его руки бегут по моему позвоночнику и сцепляются у меня на пояснице. — Но это был лишь небольшой отвлекающий маневр от…
— Небольшой — я бы так не сказала, — шучу я, закатив глаза, и снова покачиваю бедрами, заставляет его громко смеяться. — Я готова к подобным отвлекающим маневрам в любой день.
— Клянусь твоей задницей, я их тебе предоставлю, — дразнит он, быстро сжимая мои бедра, — но, как я уже говорил, пришло время сегодня вечером позаботится о тебе должным образом, вместо грубой больничной еды и того, чтобы чем-то развлекать меня, пока я лежу в постели. — Когда я приподнимаю бровь, намекая на развлечения в постели, он лишь качает головой, и улыбка, которую я так люблю, озаряет его лицо. Он наклоняется и нежно меня целует, бормоча следующее возле моих губ. — У тебя будет достаточно времени, чтобы занять меня в постели позже, потому что прямо сейчас — сегодня — я веду тебя на премьеру фильма.
Его слова застают меня врасплох.
— Ч… что? — смотрю на него с недоверием, в шоке приоткрыв губы. Он только улыбается мне улыбкой кота, съевшего канарейку, потому что удивил меня.
Легкое волнение пронзает меня при мысли о том, чтобы испытать что-то новое с Колтоном — создать новые воспоминания — но в то же время это означает, что мне придется делить его с ними. Папарацци, засевшими за воротами, и теми, которые без сомнения, будут на мероприятии со своими навязчивыми вопросами и тычущими в лица камерами. И это также означает, что мы должны выйти за пределы этого мира, подальше от нашего уютного маленького царства, где мы можем лениво и сладко предаваться любви, когда и где хочется.
Знаю, что бы я предпочла.
И в этот момент у меня в голове звучит его саркастический комментарий, адресованный на днях Бэксу. Слова слетают с губ, прежде чем я успеваю сдержаться.
— Я думала, как только тебя выпишут, ничто, кроме смены простыней, не встанет между нами на долгое, нахрен, время. — Повторяю я ему его же собственные слова.
Глаза Колтона мгновенно темнеют от вожделения и сверкают озорством, кривая улыбка появляется на губах, он понимает, какой вариант предпочел бы.
— Что же, — говорит он, смеясь, — я и правда так сказал. — Он лениво ведет пальцем по моей щеке, к декольте, а затем вниз между грудями. Ничего не могу поделать с дыханием, шумно втягивая воздух, с твердеющими сосками или млеющим сердцем. — А ты знаешь меня, Райлс, я всегда держу слово… так как же мне оставить тебя голой, за исключением простыней, и в то же время присутствовать на премьере, на которую я уже подписался? Хм… дилемма, — шепчет он, наклоняясь, и обводя кончиком языка изгиб моей шеи. — Что же нам теперь делать?
Открываю рот, чтобы ответить, но все, что я могу сделать, это попытаться дышать, когда его зубы игриво тянут меня за мочку уха.
— Думаю, мир скоро узнает, как чертовски сексуально ты выглядишь, завернутая в простыню.
Мои глаза распахиваются, встречаясь с его, ударная волна бьет по моему либидо, опуская с небес на землю. В считанные секунды Колтон со своей дьявольской усмешкой подхватывает мою обнаженную сущность и забрасывает себе на плечо.
— Нет! — вскрикиваю я, когда он направляется к лестнице. — Отпусти меня!
— У СМИ сегодня будет урожайный день, — насмехается он, я шлепаю его по заднице, но он продолжает. — Ну, с другой стороны, у тебя не займет много времени выбор, что надеть.
— Ты последние мозги растерял! — кричу я, мои слова приносят мне еще один шлепок по голой заднице, так органично разместившейся не его плече.
— Моя утрата — твоя выгода, милая! — посмеивается он, поднимаясь по лестнице на последнюю ступеньку.
— В задницу выгоду! — бормочу я себе под нос, а он снова смеется.
— О, правда? — говорит он, наклоняя голову и целомудренно целуя меня в бедро, находящееся рядом с его лицом. — Не знал, что тебе нравятся подобные игры, но уверен, когда придет время, мы могли бы изучить возможности в данном направлении.
Мой рот приоткрывается, и я издаю нервный смешок, Колтон останавливается и медленно скользит моим телом вниз по каждому твердому сантиметру своего тела, пока мои ноги не касаются пола. Проказливый блеск в его глазах заставляет меня задаться вопросом, не является ли это еще одной стороной Колтона, которая никогда не приходила мне в голову раньше. Я так погружена в свои сиюминутные мысли и спокойный расчет в его глазах, что упускаю из внимания тот факт, что он поставил меня на пол на уединенной террасе второго этажа.
И когда я это осознаю — замечая то, что меня окружает — я вновь шокирована… но от этого сюрприза мое сердце тает.
— О, Колтон! — слова слетают с моих губ, когда я вижу вокруг все приготовления. В дальнем конце патио установлен переносной киноэкран, а шезлонги установлены как кресла в кинотеатре, задрапированные в несколько слоев ни во что иное, как в простыни. Улыбка расплывается по моему лицу, а тепло проникает в душу, принимая маленькие детали, мелочи, которые дают мне знать, что ему не всё равно: блюдо с шоколадками Херши Киссес, бутылка вина, сахарная вата, зажженные свечи, расставленные повсюду, и ворох подушек, на которые можно улечься.
Не могу сдержать слез, наворачивающихся на мои глаза, и мне все равно, когда одна из них срывается и тихонько скользит по моей щеке. Всё это прекрасное зрелище, раскинувшееся перед моим взором, пропитано заботой, и это оставляет меня в недоумении и лишает слов. Поворачиваюсь к нему лицом и просто качаю головой от того, что вижу… потому что, если то, что позади меня, лишает меня дара речи, то внутренняя и внешняя красота мужчины, стоящего передо мной, крадет мое сердце. Он стоит голый — небритый, волосы растрепаны, и, не считая выбритого участка на голове, отчаянно нуждается в стрижке, и его взгляд подкрепляет слова, сказанные им мне внизу.
— Спасибо, — говорю я ему с прерывистым дыханием. — Это самое милое… — мой голос срывается, он делает ко мне шаг и поднимает руки, обхватывая ладонями мои щеки и приподнимая голову, чтобы я встретилась с ним глазами. — Лучший вечер. Фильм с моим Асом и простынями… между нами нет ничего, кроме простыней.
Он улыбается той застенчивой улыбкой, лишающей меня сил, и наклоняется, чтобы коснуться поцелуем, прежде чем отступить.
— Совершенно верно, Рай. Ничего, кроме простыней. Между нами больше не будет ничего, кроме простыней.
Его слова ошеломляют меня, трогают, дополняют, и всё, что я могу — это сделать шаг вперед и прижаться губами к его губам — почувствовать биение его сердца, царапание его небритой челюсти о мой подбородок, увидеть любовь в его глазах — и сказать:
— Ничего, кроме простыней.
ГЛАВА 18
Тепло утреннего солнца согревает мою кожу, овеваемую прохладным дуновением океанского бриза. Стереосистема, которую мы забыли выключить прошлой ночью, воспроизводит голос Мэтта Натансона, едва слышимого из-за шума прибоя. Прижимаюсь ближе к Колтону, так переполненная неожиданным поворотом событий нашей жизни, когда мы более или менее притерлись друг к другу, что, клянусь, мое сердце болит от грандиозности всего этого. О дарованном нам втором шансе — который мы оба медленно принимает — о котором еще год назад мы и представить не могли.