— Я буду снаружи, если понадоблюсь. Подожду Бэкса, — говорит папа, и я только киваю, потому что комок в горле такой огромный, что я не могу дышать. Вхожу в дверь и замираю как вкопанный.
Райли.
Это единственное слово, за которое я могу держаться, пока мое сознание пытается все осмыслить.
Райли. Она выглядит такой маленькой, такой чертовски бледной, словно маленькая девочка, потерявшаяся в постели среди белых простыней. Когда я подхожу к ней, мне приходится напомнить себе как дышать, потому что все, что мне хочется сделать, это коснуться ее, но когда я протягиваю руку, я так чертовски боюсь, что если я это сделаю, она рассыплется. На тысячу гребаных осколков. И я никогда не верну ее обратно.
Но я ничего не могу сделать, и если я думал, что чувствовал себя беспомощным, сидя на заднем сиденье полицейской машины, то теперь я чувствую себя совершенно бесполезным. Потому что я не могу это исправить. Не могу вернуться назад и спасти всех, но это… я просто не знаю, что делать дальше, что сказать, к чему идти.
И это разрывает меня нахрен в клочья.
Стою и смотрю на нее, вбирая ее всю — ее бледные припухшие губы, греховно нежную кожу, которая, я знаю, пахнет ванилью, особенно в местечке под ухом; и я знаю, что эта смелая женщина с ее остроумным ртом, открытым неповиновением и не подлежащая обсуждению мнением, владеет мной.
Владеет, черт побери, мной.
Каждой чертовой частицей меня. За то короткое время, что мы были вместе, она разрушила гребанные стены, которые я даже и не знал, что возводил всю жизнь. И теперь, без этих стен, без нее, я чертовски беспомощен, потому что когда ты так долго ничего не чувствуешь — когда решаешь онеметь — а потом снова учишься чувствовать, ты уже не можешь все это отключить. Не можешь остановиться. Все, что я знаю сейчас, глядя на ее абсолютную красоту, внутреннюю и внешнюю, то, что она нужна мне больше всего на свете. Нужно, чтобы она помогла мне сориентироваться на этой чертовой чужой территории, прежде чем я утону в осознании того, что это я сделал с ней такое.
Я — причина, по которой ей придется сделать выбор, который я даже не уверен, что хочу, чтобы она делала еще раз.
Я опускаюсь на стул рядом с ее кроватью и поддаюсь своей единственной слабости — потребности прикоснуться к ней. Осторожно беру ее безвольную руку в свои ладони, и хотя она спит и не знает, что я прикасаюсь к ней, я все еще чувствую это — все еще чувствую искру, когда мы касаемся друг друга.
Я люблю тебя.
Слова мелькают в моей голове, и я задыхаюсь, когда каждая часть меня восстает против слов, о которых я думаю, но не от чувств, которые я испытываю. Сосредотачиваюсь на гребаном разделении, отталкивая эти слова, олицетворяющие только боль, потому что я не могу позволить им сейчас испортить этот момент. Не могу позволить мыслям о нем смешаться с мыслями о ней.
Пытаюсь восстановить дыхание, слезы текут рекой, губы прижимаются к ее ладони. Сердце колотится, голова понимает, что она, возможно, взобралась на ту последнюю гребаную стальную ограду, открыла ее, как ящик Пандоры, чтобы все зло, навеки запертое внутри, могло улетучится и выйти из моей души, оставив только одно.
Чертову надежду.
Вопрос в том, на что, черт возьми, я теперь надеюсь?
ГЛАВА 31
В голове туман и я очень устала. Мне хочется просто снова погрузиться в это тепло. Ах, в нем так приятно.
И тут до меня доходит. Кровь, головокружение, боль, прямоугольные плитки на потолке, когда каталка проносится по коридору, предвещающие очередные слова доктора, которые я никогда не ожидала услышать снова. Открываю глаза, надеясь оказаться дома и надеясь, что это всего лишь дурной сон, но потом вижу аппаратуру и чувствую холод от капельницы. Чувствую боль в животе и засохшие соленые следы там, где на щеках остались дорожки от слез.
Слез, которые полились, когда я услышала слова, подтверждающие то, что я уже и так знала. И хотя я почувствовала, что новая жизнь меня покинула, подтверждение от доктора все равно было душераздирающим. Я кричала и неистовствовала, говорила ей, что она ошибается — ошибается — потому что, хоть она и вернула мое тело к жизни, ее слова остановили мое сердце. А потом чьи-то руки удерживали меня, пока я боролась с реальностью, болью, опустошением, пока игла капельницы не вонзилась в кожу и меня снова не поглотила тьма.
Держу глаза закрытыми, пытаясь почувствовать пустоту, эхом отдающуюся внутри меня, пытаясь пробиться сквозь туман неверия, бесконечного горя, которое я даже не могу осознать. Пытаюсь заглушить воображаемые крики, которые я слышу сейчас, но не слышала прошлой ночью, когда умирал мой ребенок.
По щеке бежит слеза. Я так потерялась в шквале чувств, поэтому сосредотачиваюсь на каждом из них по-отдельности, пока они медленно затухают, потому что я чувствую то же самое.
Одиночество. Увядание. Побег без всякой определенности, кроме неизвестности.
— И она вернулась к нам, — произносит голос справа от меня, и я смотрю на леди в белом халате с добрыми глазами — ту самую леди, сообщившую мне новость. — Вы были без сознания какое-то время.
Выдавливаю слабую улыбку, извиняясь за свою реакцию, потому что единственного человека, которого бы мне хотелось видеть, единственного человека, который мне нужен больше, чем кто-либо, здесь нет.
И я опустошена.
Знает ли он о жизни, которую мы создали? Частичке его, частичке меня. Он не мог справиться с этим и поэтому ушел? Меня начинает душить паника. Слезы текут по щекам, качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Как это возможно, что Бог оказался так жесток, сотворив такое со мной дважды в моей жизни — позволил потерять ребенка и любимого мужчину?
Я не смогу этого вынести. Не смогу вынести этого снова.
Слова продолжают проноситься в моей голове, скальпель горя режет глубже, вонзается сильнее, пытаюсь почувствовать хоть что-то, кроме бесконечной боли, несравненной пустоты, владеющей каждой частью меня. Хватаюсь за все, за что могу ухватиться, кроме острых лезвий горя.
— Знаю, милая, — говорит она, поглаживая мою руку. — Мне очень жаль. — Пытаюсь контролировать свои эмоции по поводу ребенка и Колтона — двух вещей, которых я не могу контролировать — и двух вещей, которые я теперь знаю, что потеряла. Грудь болит, когда я делаю вдох, который не удается сделать достаточно быстро. Пытаюсь проглотить эмоции, удерживающие воздух в заложниках. А потом думаю: будет легче, если я задохнусь. Тогда я смогу ускользнуть, спрятаться под покровом темноты и вновь онеметь. Вновь обрести надежду. Что я согнута, а не сломлена.
— Райли? — этой вопросительной интонацией она спрашивает все ли со мной в порядке, или же я собираюсь сойти с ума, как тогда, когда она рассказала мне о выкидыше.
Но я лишь качаю головой, потому что мне нечего сказать. Сосредотачиваюсь на своих руках, сложенных на коленях, и пытаюсь взять себя в руки, пытаюсь снова привыкнуть к одиночеству, к пустоте.
Когда я наконец немного успокаиваюсь, она улыбается.
— Я доктор Эндрюс. Я уже говорила вам об этом, но вы, вероятно, не помните. Как вы себя чувствуете?
Пожимаю плечами, дискомфорт в моем пустом чреве не сравнится с глубиной боли в моем сердце.
— Уверена, у вас есть вопросы, можем начать или вы сперва хотите подождать, пока вернется Колтон?
Он не бросил меня? Хватаю ртом воздух, комок в горле исчезает, и я могу выдохнуть, ее слова помогают частице надреза, сделанного скальпелем, болеть немного меньше. Она лишь наклоняет голову и с грустью смотрит на меня, а я чувствую, что она о чем-то говорит мне, не произнося ни слова. Но о чем? О реакции Колтона на известие? Я так боюсь встретиться с ним лицом к лицу, говорить с ним об этом после того, как знаю, какова была его реакция на взрыв от бомбы Тони, но в то же время по мне проносится вспышка облегчения от того, что он все еще здесь.
— Он здесь? — спрашиваю я едва слышно.
— Он только что вышел, впервые с тех пор, как вы здесь, — объясняет она, чувствуя мои страхи. — Он был вне себя, и его отец, наконец, смог заставить его на минуту пойти размять ноги.
Эти слова наполняют меня таким чувством облегчения, по рукам пробегает дрожь, когда я понимаю, что он не оставил меня. Не бросил меня. Глупо даже думать, что он это сделает, но в последнее время на нас столько всего свалилось, а у каждого человека есть свой предел.
А мой наступил давно.
Я наконец-то обретаю голос и смотрю ей в глаза.
— Теперь все в порядке. — У меня так много вопросов, требующих объяснений. Так много ответов, которых, боюсь, Колтон не захочет выслушать. — Я все еще пытаюсь все осознать. — Сглатываю и снова сдерживаю слезы. — Что..
— …случилось? — заканчивает она за меня, когда я замолкаю.
— Мне сказали, что я никогда не смогу забеременеть, что шрам был настолько… — я так потрясена, душевно и физически, что не могу закончить свои мысли. Они поразили мой мозг, как шквальный огонь, поэтому я не могу сосредоточиться на чем-то одном больше, чем на несколько минут.
— Во-первых, позвольте мне сказать, что я поговорила с вашим акушером и просмотрела вашу историю болезни, и да, вероятность того, что вы сможете выносить плод, даже зачать, была крайне мала. — Она пожимает плечами. — Но иногда человеческое тело бывает стойким… чудеса случаются, природа побеждает.
Я слабо улыбаюсь, хотя знаю, улыбка не касается глаз. Как я могла вынашивать жизнь — своего ребенка, частичку Колтона — и не знать об этом? Не чувствовать этого?
— Как я могла не знать? Я имею в виду, на каком я была сроке? Почему случился выкидыш? Была ли это моя вина, я что-то сделала, или ребенок — мой ребенок — все равно не дожил бы до конца срока? — вопросы сыплются один за другим, слезы текут по моему лицу, потому что сейчас я плачу из-за чувства вины по поводу выкидыша. Она терпеливо выслушивает все мои вопросы, и ее глаза светятся состраданием. — Это единичный случай, или есть вероятность, что подобное может случиться снова? Я просто потрясена, — признаюсь я, мое дыхание прерывается. — И я не знаю… просто не знаю, чему верить. У меня голова идет кругом…