— Нет. — Он сжимает мою руку. — Единственное, что имеет значение — это то, что ты в порядке.
— Колтон… — произношу лишь его имя, но знаю, он слышит мою мольбу.
— Нет, Рай! — он встает с кровати и вышагивает по небольшому пространству рядом, заставляя меня вспомнить о нем, переполненном чувством вины, вчера на обочине автострады. Это было только вчера? Чувство, что с тех пор прошла целая жизнь. — Ты что, не понимаешь? — кричит он на меня, заставляя съежиться от ярости в его голосе. — Я нашел тебя, — говорит он, опустив глаза в пол, и надрыв в его голосе почти уничтожает меня. — Повсюду была кровь. — Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Повсюду… и ты… ты лежала посреди всего этого, покрытая ею. — Он подходит к краю моей кровати и хватает меня за руки. — Я думал, что потерял тебя. Второй раз за один гребаный день!
В одно мгновение его рука крепко сжимает мой затылок, и он собственнически прижимается губами к моим губам. Ощущаю на его языке острый и ощутимый вкус тоски и желания, прежде чем он отстраняется и прижимается лбом к моему лбу, все еще крепко удерживая меня за шею, в то время как его другая рука поднимается и прикасается к моей щеке.
— Дай мне минуту, — шепчет он, его дыхание касается моих губ. — Позволь мне это, хорошо? Мне просто нужно это… ты… прямо сейчас. Держать тебя в объятиях, потому что я сходил с ума, ожидая, когда ты очнешься. Ждал, когда ты вернешься ко мне, потому что, Рай, теперь, когда ты здесь, теперь, когда ты в моей жизни… являешься частью меня, я, черт возьми, не могу дышать, не зная, что с тобой все в порядке. Что ты вернешься ко мне.
— Я всегда буду возвращаться к тебе. — Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, потому что когда сердце хочет говорить, оно делает это без всякого умысла. Слышу, как он прерывисто дышит, чувствую, как сжимаются его пальцы на моей шее, и знаю, как отчаянно мужчина, который никогда ни в ком не нуждался, пытается понять, что делать теперь, когда внезапно он не может обойтись без того, чего никогда не хотел.
Мы сидим так с минуту, и когда он отстраняется, чтобы поцеловать меня в кончик носа, я слышу шум, прежде чем вижу, как в палату входит она.
— Боже святый, женщина! Тебе нравится доводить меня до инфаркта? — Хэдди проходит в дверь и тут же оказывается рядом со мной. — Убери от нее руки, Донаван, и дай мне к ней подойти, — говорит она, и я чувствую, как губы Колтона складываются в улыбку, когда он прижимается поцелуем к моей щеке. Через несколько секунд меня захлестывает ураган под названием Хэдди, и мы обе начинаем плакать. — Дай мне взглянуть на тебя! — говорит она, отклоняясь назад и улыбаясь сквозь слезы. — Выглядишь дерьмово, но все равно прекрасна, как всегда. Ты в порядке? — от искренности в ее голосе снова наворачиваются слезы, и мне приходится прикусить губу, чтобы не расплакаться. Я киваю, и Хэдди поднимает глаза и встречается взглядом с Колтоном. Несколько мгновений они пристально смотрят друг на друга, и в их глазах плавают эмоции. — Спасибо, — тихо говорит она ему, и на мгновение я закрываю глаза, когда масштабность всего этого поражает меня.
— Никаких слез, ладно? — ее рука сжимает мою, и я киваю, прежде чем открыть глаза.
— Да. — Выдыхаю и смотрю Колтону в глаза. В них есть что-то, за что я не могу ухватиться, но за последние несколько дней мы оба прошли через многое, вероятно, это эмоциональное перенапряжение.
Какое-то время мы сидим. С каждой минутой Колтон становится все более замкнутым, и я могу сказать, что Хэдди тоже это замечает, но продолжает болтать, будто мы не в больничной палате, а я не оплакиваю потерю ребенка. И это нормально, потому что, как всегда, она знает, что мне нужно.
Она как раз говорит мне, что разговаривала с моими родителями, и они уже на пути из Сан-Диего, когда ей на телефон приходит сообщение. Она смотрит на него, потом на Колтона.
— Бэкс на парковке и хочет, чтобы ты показал ему, куда идти.
Он странно смотрит на нее, но кивает, целует меня в лоб и ласково улыбается.
— Я сейчас вернусь, хорошо?
Улыбаюсь ему в ответ и смотрю, как он выходит за дверь, прежде чем посмотреть на Хэдди.
— Не хочешь рассказать мне, какого хрена здесь происходит? — я смеюсь, прямой вопрос — это ожидаемо от Хэдди. — То есть, черт. — Выдыхает она. — Я же велела тебе заняться с ним безрассудным сексом, отряхнуться от паутины и прочего дерьма. Ты запросто смогла бы стать гостьей шоу Джерри Спрингера. Залететь, сражаться с мужиком с пистолетом и пережить выкидыш, даже не зная, что носишь под сердцем ребенка.
Сейчас на глаза наворачиваются слезы — слезы от смеха — потому что любой, кто услышал бы этот разговор, подумал бы, что Хэдди бесчувственна, но я знаю, в глубине души она справляется со своим внезапным беспокойством единственным известным ей способом — сарказмом. А для меня это как личная терапия, потому что именно за нее я цеплялась последние два года в самые тяжелые ночи после несчастного случая с Максом.
Она тоже смеется вместе со мной, но, когда смотрит на меня, ее смех сменяется слезами, и она продолжает.
— Хочу сказать, кто знал, что у этого мужика сперма со сверхспособностями, которая может ворваться, спасти и исцелить травмированную матку, как чертов супергерой?
Давлюсь кашлем, пораженная тем, что она только что сказала, потому что я никогда не рассказывала ей о Колтоне и его супергероях, никогда не хотела предавать его доверие. А она, ничего не заметив, просто продолжает говорить.
— С этого момента каждый раз, когда я буду видеть знак Супермена, я буду думать о Колтоне и его суперсперме. Прорваться в яйцеклетки и сразить наповал.
Смеюсь вместе с ней, все это время тихо улыбаясь ее словам и глядя в сторону двери, желая — нуждаясь до невозможности — чтобы он вернулся.
— Как у него дела? — спрашивает она после того, как смех с оттенком слез медленно стихает.
Пожимаю плечами.
— На самом деле он не говорит о… ребенке. — Я борюсь даже с тем, чтобы произнести это слово, и зажмуриваюсь, пытаясь прогнать слезы. Она сжимает мою руку. — Он этого не говорит, но он винит себя. Я знаю, он думает, что если бы он не оставил меня в доме одну, отец Зандера там бы не появился. Не ударил бы меня, и я бы не…. — И это правда глупо, что я не могу произнести слова «выкидыш» или «потеря ребенка», потому что после всего этого времени, думаешь, что губы должны были бы уже привыкнуть говорить такое. Но каждый раз, когда я думаю об этом… произношу это, я чувствую, словно делаю это впервые.
Она кивает и смотрит на меня, прежде чем перевести взгляд на наши соединенные руки. Жду, когда она скажет один из своих Хэддизмов и заставит меня рассмеяться, но когда она поднимает глаза, на них наворачиваются слезы.
— Ты напугала меня до смерти, Рай. Когда он позвонил мне… если бы ты могла слышать, как он говорил… У меня не осталось сомнений в том, что он к тебе испытывает.
И из-за нее в моих глазах, конечно же, появляются слезы, поэтому она встает и садится на кровать рядом со мной, притягивая к себе и крепко сжимая — та же поза, в которой мы проводили часы после того, как я потеряла Макса и нашего ребенка. По крайней мере, на этот раз бремя, лежащее на моем сердце, немного легче.
ГЛАВА 32
Чувствую себя как на параде, когда Колтон толкает мое инвалидное кресло к выходу из больницы. Мне не нужна инвалидная коляска, но медсестра говорит, что таковы правила. Мама тихо болтает с Хэдди, а папа с полуулыбкой на лице их слушает, потому что даже он не застрахован от очарования Хэдди. Бэкс подгоняет Колтону Range Rover, а Сэмми стоит у входа в больницу, опасаясь прессы, которая, к счастью, не пронюхала об этой истории. Пока.
Колтон молча толкает мою коляску, однако, он молчит уже почти два дня. Если бы это был кто-то другой, я бы списала его отстраненность на неожиданную встречу с родителями. Я имею в виду, встреча с родителями твоей второй половинки — огромный шаг в любых отношениях, не говоря уже о ком-то вроде Колтона, у которого нет опыта в такого рода вещах. Добавьте к этому встречу с родителями девушки после выкидыша, и того, что она даже и не подозревала о существовании ребенка.
Но к Колтону это не относится — нет — здесь что-то другое. И как бы я ни любила своих родителей за то, что они примчались сюда, Хэдди с ее неугомонным юмором, Бэкса с его неожиданной смекалкой, и каждого, кто пришел пожелать мне всего хорошего, все, чего я хочу — это побыть наедине с Колтоном. Когда мы останемся вдвоем, он не сможет прятаться от меня и игнорировать то, что у него на уме. Тишина медленно нас душит, а мне нужно, чтобы мы могли дышать. Нужно, чтобы мы могли вопить, кричать, плакать и злиться — чтобы все вышло наружу — не на глазах наших семей, следящих за тем, чтобы мы не сломались.
Потому что нам нужно сломаться. Только тогда мы сможем собрать друг друга по кусочкам и вновь сделаться целыми.
Оглядываюсь и украдкой бросаю взгляд на Колтона и его спокойное лицо. Я не могу не задаваться вопросом, что, если бы отца Зандера не было? Что, если бы я по-прежнему была беременна? Что бы тогда с нами было?
Не зацикливайся на этом, говорю я себе, хотя все, о чем я могу думать — это о своей беременности. Она кажется такой реальной возможностью, даже осязаемой, что постоянно мелькает у меня в голове. Колтон останавливает кресло, когда мы выходим из дверей больницы, обходит меня и встает впереди. Его глаза встречаются с моими, в них нежность и сила, которую я замечала в них последние несколько дней. На его губах появляется улыбка. Смогу ли я когда-нибудь уйти от этого человека, потому что хочу ребенка, а он нет? Готова ли я оставить единственного мужчину, без которого не могу жить, из-за единственной вещи, ради которой я когда-то была готова на все?
Нет. Ответ прост. Этот мужчина — сломленный, красивый, идущий на поправку — слишком много значит, чтобы я когда-либо смогла от него уйти.
Колтон наклоняется и нежно целует меня в губы, чувствую, как меня охватывает чувство вины из-за подобных мыслей.