И не поцелуй сам по себе, а неожиданность того, что его губы на мгновение застыли прямо под моим пупком — этот момент отрезвляет меня. Но в то же время делает его гораздо слаще. Его глаза закрыты, а губы прижаты к чреву, в котором находился его ребенок, и по моей предвкушающей плоти тут же пробегает холодок.
Через мгновение его губы мучительно медленно поднимаются вверх по моим ребрам к груди. Чувствую его горячее дыхание, скольжение языка, всасывающее движение его губ, когда он накрывает ими мой сосок, и невольно вскрикиваю. Ощущения, вызываемые его ртом, подобны удару молнии по моей киске, моя сдержанность рушится, тело охвачено огнем.
— Колтон, — задыхаюсь я, мое желание усиливается, ногтями царапаю кожу на его плечах, его рот доставляет удовольствие и намекает на то, что должно произойти. Мои соски затвердели и так чувствительны, что мне почти больно, он двигается вверх по моему телу. Одна его рука вцепляется мне в волосы, удерживая локоны в заложниках, в то время как другая скользит вниз по моему телу и проникает между ног.
Задерживаю дыхание в промежутке между тем, как его пальцы раздвигают мои бедра и почти меня касаются. Легкие лишены воздуха, тело полно предвкушения, Колтон прижимается губами к моим губам в обжигающем поцелуе, и я воспаряю к небесам, и как раз в тот момент, когда у меня голова идет кругом, а желание выходит из-под контроля, его пальцы раздвигают мои створки, заявляя на меня свои права. Его рот ловит испускаемый мною стон, он умело манипулирует моими нервными окончаниями. Жар разгорается, и из глубины моего горла вырывается восторженный стон, я полностью поглощена и уничтожена Колтоном.
Его пальцы, покрытые моим возбуждением, скользят вверх и вниз, добавляя трения к уже и так пульсирующему клитору.
— Ах! — не могу сдержать крик от прикосновений его пальцев, меня переполняют ощущения, накал страсти нарастает. Его пальцы поглаживают меня, губы на моей шее соблазняют, пока мое тело быстро поднимается вверх на волне наслаждения. Соски твердеют, бедра напрягаются, желание рикошетом проходит сквозь меня, а затем возвращается, чтобы ударить в десять раз сильнее.
И я теряюсь. Шаг в забвение, атакующее мои чувства и подавляющее все мысли. Мои руки сжимают его предплечья, бедра вздрагивают, тело взрывается миллионом осколков удовольствия. Единственное, что я слышу, кроме грохота моего сердцебиения в ушах, это удовлетворенный стон, срывающийся с его губ.
Через секунду после того, как я преодолела последнюю волну оргазма, Колтон смещается, раздвигая мои бедра коленями, и прикладывает головку члена к моему все еще пульсирующему лону.
И тут меня осеняет — прорывается сквозь туман желания — и приводит в чувство. Упираюсь ладонью ему в грудь, мотая головой.
— Колтон… нам нужен презерватив… — говорю я ему, реальность поражает сильнее, чем дрожь оргазма, все еще сотрясающая меня.
Тело Колтона напрягается, голова вскидывается от созерцания того места, где наши тела должны соединиться. Он наклоняет голову и просто смотрит на меня, единственными звуками в комнате являются мое все еще прерывистое дыхание и тихое звучание песни «Stolen» из динамиков наверху. Но то, как он смотрит на меня — будто я его следующий вдох — останавливает мои дальнейшие протесты.
— Я не хочу пользоваться презервативом, Райли. — Его слова поражают меня, но больше то, как он их произносит — смиренное недоверие, смешанное с раздражением.
Но почему?
Недоверие, потому что своей просьбой я испортила настрой? Раздражение, потому что теперь ему придется пользоваться презервативами?
— Брось, Колтон, не веди себя как типичный парень. Знаю, ощущения не одни и те же, но нам нужно быть умнее…
Внезапное движение Колтона в постели, когда он притягивает меня к себе, так что я оказываюсь сидящей верхом на его коленях, удивляет меня настолько, что я перестаю протестовать. Его руки находят мой затылок, удерживая большими пальцами мое лицо, его глаза впиваются в меня с благоговейным напряжением, которого я никогда раньше не видела.
— Нет, Рай. Я не хочу использовать презерватив не из-за отсутствия чувствительности. Черт, детка, я мог бы обернуть свой член мешковиной и все равно чувствовал бы тебя.
Мне хочется смеяться, пока разум пытается понять, что именно Колтон мне говорит.
— Что ты… что ты хочешь сказать? — и хоть он еще не ответил, мое сердце учащенно бьется, а пальцы начинают дрожать.
Наблюдаю, как он сглатывает, его кадык дергается, губы складываются в подобие улыбки. Он слегка качает головой, и его улыбка становится шире.
— Не знаю, как это объяснить, Рай. Та ночь была ужасна. Она навсегда запечатлелась в моей памяти — ты, я… ребенок… — его голос затихает, он слегка качает головой, глядя на мгновение вниз, потому что я знаю, он все еще пытается смириться с тем, что мы оба потеряли ребенка. Он прерывисто вздыхает, а когда поднимает глаза, я вижу в них неприкрытую искренность. — Я до смерти перепугался, — говорит он, наклоняясь и нежно целуя меня в губы, прежде чем поцеловать в нос, а затем отстраниться. — Я до сих пор испытываю страх каждый раз, когда думаю об этом и о том, что могло случиться. Я просто не знаю, как это объяснить. — Он громко выдыхает, и я вижу на его лице необходимость попытаться подобрать правильные слова, чтобы выразить свои чувства.
— Не торопись, — шепчу я, зная, что дам ему все время мира, если он попросит.
Он потирает большими пальцами мою щеку, от пронзительности момента по коже бегут мурашки.
— Часть меня… — его голос срывается, и я вижу, как пульсируют мышцы на его челюсти, когда он пытается контролировать эмоции, которые я вижу в его глазах. — …часть нас умерла в тот день. Но это часть меня была мне очень дорога.
Когда он называет ребенка нашим, у меня перехватывает дыхание и руки тянутся к его предплечьям.
— Я сидел в приемной, Рай, с твоей кровью, кровью нашего ребенка на своей коже, и я не думаю… не думаю, что когда-либо чувствовал себя таким чертовски живым. — Эта кроткая улыбка снова появляется на его великолепных губах, но меня пленяют его глаза. Эти зеленые вспышки умоляют и просят, чтобы я поняла слова — высказанные и невысказанные — которые он мне сейчас говорит.
На мгновение он опускает взгляд на свои руки, на его лице мелькают эмоции, когда он вспоминает, что тогда чувствовал, прежде чем посмотреть на меня.
— Кровь ребенка, которого я никогда не увижу, но которого мы создали вместе… — на последних словах его голос срывается, но он не отрывает от меня глаз, убеждаясь, что я вижу в них все — горе, неверие, потерю.
— Все эти эмоции… все, что происходило… попытки переварить все это были похожи на попытки сделать глоток воды из гребаного пожарного шланга. — Он снова выдыхает и на мгновение закрывает глаза, ошеломленный воспоминаниями и тем, как лучше их объяснить. — И я до сих пор не знаю, смогу ли когда-нибудь это переварить, Рай. Но одно я знаю точно, — говорит он, сжимая пальцами мои щеки, усиливая уверенность в своих словах, — когда я сидел в комнате ожидания и доктор сказала мне… о ребенке… меня наполнили чувства, которые я никогда не думал, что смогу испытывать, — говорит он с непоколебимым взглядом и полным благоговения голосом, заставляя мое сердце таять от надежды на то, о чем я никогда даже и не могла себе представить.
Подушечкой большого пальца он вытирает слезу, сбегающую по моей щеке, я даже и не знала, что плачу, и продолжает:
— И сидя в этой проклятой больничной палате, ожидая, когда ты очнешься… я осознал, что ты для меня значишь, что мы вместе создали — лучшие частицы нас соединились вместе. А потом до меня дошло, — говорит он с такой нежностью в глазах, что, когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, ничего не выходит. Он мягко улыбается мне, облизывая нижнюю губу. — Я понял, то, что она сделала со мной не обязательно случится снова. Что я могу дать кому-то жизнь, которой у меня никогда не было, Райли. Жизнь, которую ты показала, что для меня возможна.
Воздерживаюсь от слов, врывающихся в мою голову, когда сказанное Колтоном разрушает все виды защиты, которыми я когда-либо оплетала свое сердце. Мои пальцы на его бицепсах напрягаются, а подбородок дрожит от нахлынувших эмоций.
— Нет, не плачь, Рай, — бормочет он, наклоняясь и целуя дорожки слез, бегущие по моим щекам. — Ты уже достаточно плакала. Я просто хочу сделать тебя счастливой, потому что, черт возьми, детка, это ты сделала все другим. Ты позволила мне увидеть, что мой самый большой страх — проклятый черный яд — на самом деле вовсе не был страхом. Он был предлогом не открываться, говоря, что все, на что я способен — это нести боль и заразить своими демонами другого. Но я знаю — знаю — что никогда не смог бы причинить боль ребенку — родной плоти и крови. И я чертовски уверен, что ты никогда не причинишь никому вреда, просто назло мне.
На его глаза наворачиваются слезы, на мгновение он их опускает и качает головой, исповедь и очищение его души, наконец, берут свое. Но когда он поднимает на меня взгляд, несмотря на слезы, я вижу в нем такую ясность, такое благоговение, что у меня перехватывает дыхание. Мое сердце, украденное им давным-давно, несомненно, принадлежит ему.
— Это похоже на то, как из ужасной тьмы, в которой мне пришлось жить всю свою жизнь, появляется невероятный луч света.
Его голос срывается, слезы капают, мы сидим в этой чудовищно большой постели, тела обнажены, прошлое больше не сокрыто, сердца обнажены и абсолютно беззащитны, и в то же время никогда в жизни я не чувствовала себя более уверенной в ком-либо другом.
Он приподнимает мою голову, чтобы я на него взглянула.
— Так ты не против?
Смотрю на него, не совсем понимая, о чем он спрашивает, но надеясь, что мои предположения верны.
ГЛАВА 38
Колтон
— Боже, мне нужно знать, что ты не против, Рай? — вглядываюсь в ее лицо в поисках каких-либо признаков того, что на этом пути она со мной, потому что сейчас мое гребаное сердце колотится, а грудь сжимается с каждым чертовым вздохом.