ас волну брызг. Мы начинаем смеяться, слова забываются, солнечные очки теперь забрызганы водой.
— Эй, — говорит он, и я оглядываюсь на него. — Я должен был наговорить тебе этой херни, потому что так мы забавляемся… но я действительно рад за тебя, Вуд. Не облажайся.
Улыбаюсь ему. Придурок.
— Спасибо за вотум доверия, чувак.
— В любое время, мужик. В любое время. — Мы сидим в тишине, оба наблюдаем за мальчиками, которые ведут себя так, как и должны вести себя дети. — Так ты готов?
Голос Бэкса отвлекает меня от мыслей и возвращает к тому, на чем я должен сосредоточиться: на гонке на следующей неделе. Первый раз оказаться в машине после аварии. Педаль до пола и следующий поворот налево. И, черт меня побери, если от одной мысли об этом у меня не подскакивает давление.
Но я справлюсь.
— Черт, я родился готовым, — говорю я ему, стукаясь горлышком своей бутылки о горлышко его. — Клетчатый флаг мой.
— Да, черт возьми, — говорит он, глядя на свой телефон, куда пришло сообщение, и мои глаза возвращаются к Райли и мыслям о конкретной паре клетчатых трусиков, которые я так и не заполучил. Я чертовски уверен, что должен это исправить.
Качаю головой, откидываюсь на спинку стула и смотрю, как мальчики прыгают в бассейн, подначивая друг друга. Сижу и жду, но этого не происходит. Гребаного укола ревности, который я испытывал, видя мальчиков, которые вели себя так, как никогда не вел себя я. Потому что, даже после усыновления, внутри меня по-прежнему присутствовал страх, я его по-прежнему чертовски остро чувствовал.
Райли ловит мой взгляд с другого конца террасы, и эти чертовски сексуальные, как грех, губы широко улыбаются. Убейте меня на месте. Мои яйца сжимаются, в груди тесно при мысли, что это я стал причиной этой улыбки на ее губах. Эта женщина мой криптонит.
Кому еще я позволю пригласить семерых мальчиков в свой дом на вечеринку у бассейна, чтобы отпраздновать здесь начало лета? С какой еще женщиной я мог бы поделиться своими демонами, и вместо того, чтобы убежать от меня с воплями, она смотрит мне в глаза и говорит, что я храбрый? Кто еще мог оставить шрам на своей коже, чтобы доказать мне, что она в этом надолго?
Гребаные клетчатые флаги, алфавиты и простыни. Когда, черт возьми, все это стало для меня нормально?
Качаю головой, притворяясь, что не хочу этого, но будь я проклят, если смогу отвести от нее взгляд хотя бы на секунду, прежде чем мои глаза снова ее не отыщут.
Беру новое пиво, которое протягивает мне Бэкс, делаю глоток и смотрю на него, а он, смеясь, качает головой.
— Что?
— Черт, ты собираешься жениться на ней.
Теперь моя очередь подавиться пивом. Сгибаюсь пополам в приступе кашля, Бэкс слишком сильно хлопает меня по спине.
— Он в порядке! — слышу я его слова, когда пытаюсь сдержать кашель, смешанный со смехом, обжигающим горло. — С ним все в порядке, — повторяет он, и я слышу в его голосе веселье.
— Отвали, Бэкс! — наконец-то мне удается оправиться. — Этого не случится! Нет колец — нет обязательств, — со смехом повторяю я наш старый девиз. А потом поднимаю глаза и вижу Рай. Она сидит на краю бассейна с диетической колой в руке и исполняет роль судьи в игре Марко Поло. Рикки ловят на том, что он вылез из бассейна, и Райли откидывает голову назад, смеясь над чем-то, что говорит ему Скутер.
И сейчас в ней есть что-то: волосы, подсвеченные солнцем, беззаботный смех и, очевидно, любовь ко всем окружающим. Что-то в том, что она находилась с мальчиками, делая их жизнь нормальной в месте, которое никогда не было настоящим домом до того момента — до нее — ударяет по мне сильнее, чем тот гребаный новичок Джеймсон во Флориде. Заставляет меня думать о навеки вечном и прочем дерьме, которое полгода назад ни за что бы не пришло мне в голову.
Должно быть, Бэкс пробрался мне в мозги. Вбил туда всякой херни. Придурок должен, нахрен, заткнуться о дерьме, которому не быть.
Никогда.
Так какого хрена мне интересно, как Рай будет выглядеть в белом? Почему мне интересно, как прозвучит вслух Райли Донаван?
Никогда. Пытаюсь выбросить эти мысли из головы, но они остаются, пугая меня до чертиков.
— Этому не бывать. — Смеюсь я, неуверенный, повторяю ли я эти слова, чтобы убедить Бэкса или себя. Оглядываюсь на Рай. Поговорим о том, как ринуться в атаку с пистолетом наголо, когда я еще даже не нашел пуль, чтобы его зарядить. Гребаный Бэккет. — Укрощение — это одно, ублюдок. Надеть на себя брачные оковы? — я присвистываю. — Это совсем другая игра, которая мне не интересна. — Я снова качаю головой, глядя на его ухмылку, встаю со стула. — И никогда не будет.
— Это мы посмотрим, — говорит он с ухмылкой, которую мне хочется стереть с его лица.
— Чувак, ты чувствуешь это? — спрашиваю я, разводя руки в стороны и подставляя лицо солнцу, прежде чем снова на него посмотреть.
— Что?
— Это называется жара, Дэниэлс. Ад не может замерзнуть, если снаружи все еще жарко, — бросаю я через плечо, прежде чем подойти к краю бассейна. Разговор окончен. Больше никакого трепа про брак и прочее дерьмо.
Он хочет, чтобы у меня случился сердечный приступ?
Черт.
— Бомбочкой! — кричу я, прежде чем прыгнуть в воду, надеясь создать в бассейне больше гребаного волнения, чем Бэкс пытается создать в моей голове.
ГЛАВА 41
Когда я выхожу из фургона впереди Колтона, дежа вю ударяет меня, словно поезд. Влажная жара Форт Уорта обрушивается мгновенно, но пот, струящийся по моей спине, не имеет ничего общего с погодой, а лишь с тревогой, пронизывающей каждый нерв.
Из-за Колтона.
И из-за машины, к которой мы направляемся.
Знаю, он нервничает, чувствую это по его крепко сжатым пальцам, переплетенных с моими, но его внешний вид не отражает ничего, кроме человека, готовящегося выполнить свою работу. Люди вокруг нас непрерывно болтают, но Колтон, Бэкс и я сходим с поля как единое целое, полностью сосредоточенные.
Пытаюсь отогнать воспоминания, атакующие мой разум, казаться спокойной, хотя каждая клеточка моего существа вибрирует от отчаянного беспокойства.
— Ты в порядке? — омывает меня его хриплый голос, чувствую вину за его беспокойство обо мне, так как это я должна успокаивать его.
Не могу ему лгать. Он поймет и будет волноваться еще больше. Меньше всего я хочу, чтобы он думал обо мне. Хочу, чтобы он сосредоточился и был уверен в себе, когда сядет в машину и зеленый флаг (старт гонки — прим. переводчика) приведет его к клетчатому.
— Я стараюсь, — выдыхаю я и сжимаю его руку, когда мы достигаем бокса и массы фотографов, ожидающих запечатлеть первую после аварии гонку Колтона. Щелчки затворов и выкрики вопросов заглушают его ответ. И если я напрягаюсь еще больше, Колтон, кажется, немного расслабляется, чувствуя себя комфортно в этой среде, будто это его вторая кожа.
И я понимаю, что, хотя все это мне неприятно и чуждо, это часть пятна, в котором Колтон жил постоянно. Окруженный криками и вспышками, он на сто процентов вернулся в свою стихию. Полнейший хаос позволяет ему забыть о беспокойстве, которое, я знаю, мучает его разум, и за это я очень благодарна.
Отступаю в сторону и смотрю, как он отвечает на вопросы с обезоруживающей улыбкой, которая каждый раз поражает меня. И так же, как я вижу дерзкого плохого парня, блистающего каждым ответом, еще я вижу мужчину полного почтения к любимому виду спорта и той роли, которую он в нем играет. С каждым ответом этот мужчина обретает частички уверенности, которые оставил на трассе в Санкт-Петербурге.
Как бы я ни боялась знакомого призыва «Джентльмены, заводите моторы», глубоко внутри меня просыпается облегчение от того, что он вернулся. Мой безрассудный, мятежный негодник только что нашел опору и отходит к своему месту.
Вокруг нас опускается тишина — непрестанный шум угасает до глухого жужжания по мере того, как минуты бегут, приближая нас все ближе и ближе к началу гонки. Чувствую, как беспокойство Колтона нарастает, вижу это в его непрекращающихся движениях и хочу как-то успокоить, но боюсь, что он почувствует мое волнение, и это только ухудшит дело.
Вижу, как он швыряет пустую обертку от «Сникерса» в мусорное ведро рядом, просматривая с Бэксом и другими членами команды расписание пит-стопов. Смотрю, как он делает шаг назад и глядит на свою машину, склонив голову набок — молчаливый разговор человека и машины. Он медленно подходит к ней; команда, все еще делая последние корректировки, отступает назад. Он протягивает руку и почти ласково проводит ею по носу к кабине водителя. Потом, как обычно, стучит костяшками пальцев по боку четыре раза. На последнем стуке он задерживает кулак, на секунду прислонив к металлу, прежде чем покачать головой.
И даже за хаосом всех последних приготовлений, происходящих вокруг меня, я не могу оторвать от него глаз. Понимаю, как ошибалась, когда надеялась, сидя рядом с его больничной койкой, что он откажется от всего этого. Просить его отказаться от гонок — все равно что просить не дышать. Быть единственной, кого он любит. Гонки у него в крови — безусловная необходимость — и это никогда не было так очевидно, как сейчас.
Интересно, насколько другой будет для него эта гонка без постоянного следования по пятам его демонов, без необходимости ехать быстрее, давить на педаль сильнее, чтобы обогнать их. Будет ли это легче или труднее при отсутствии угрозы, которую он чувствовал всю свою жизнь?
Громкоговоритель оживает, сокрушая мои мысли и размышления Колтона. Он оглядывается через плечо, его глаза тут же встречаются с моими. Застенчивая улыбка расплывается по его губам, подтверждая, что наша связь настолько глубока, что нам не нужны слова. И это чувство бесценно.
Вокруг нас суетятся люди, не сводя с меня глаз, он еще два раза стучит костяшками пальцев по капоту, прежде чем повернуться и направиться ко мне.
— Начинаешь новую традицию? — спрашиваю я, выгнув бровь, с километровой улыбкой в ширину и сердцем, переполненным любовью. — Еще два на удачу или что?