Ящерры тем временем понемногу снимали одежду со своих спутниц, на лицах каждого из них — развращённые, похотливые улыбки. Света почти не осталось, а музыканты — чёртов живой оркестр! — подмешивали в мелодию всё больше и больше «сладких» нот. Музыка зазывала, подчёркивала то, что происходит.
Марлен наблюдала за гонщицами, коих здесь было около сотни. Многие из них были профессионалами высшего уровня, и на аренах вытворяли такое, что Марлен только снилось. И эти самые женщины (мудрые, опытные, хитрые, изворотливые) позволяли ящеррам снимать с них белье, укладывать себя за стол, и…
— Иди сюда, — услышала он приказ.
Девушка, сама до конца того не осознавая, отрицательно закивала головой.
Марлен сделала несколько шагов назад и начала в панике пробираться к выходу, но это было нелегко. Казалось, приток ящерров усилился, они шли ей навстречу и «дарили» похотливые улыбки. Их речь доминировала, земные языки растворились в ящерриных выкриках, шутках и «случайных» прикосновениях.
— Иди сюда, — на неё сзади чуть ли не навалился ящерр. Он схватил Марлен за плечи и припечатал к колонне. Лисица даже толком не успела понять, что происходит, как он потянул низ её платья вверх и укусил за шею. Его хвост удлинился и лёг девушке на плечо.
Их хвосты — это самое опасное оружие, им ящерр легко мог бы разрубить Марлен надвое, и от осознания, что столь смертоносное оружие лежит у неё на плече, лисица оцепенела.
Хотелось закричать. Хотелось выставить браслет вперёд, чтобы ящерр понял, что она гонщица и не смел трогать. В городе такое бы подействовало, но не в доме Догана, куда девушек для того и привозили — чтобы совращать.
Руки нападающего путешествовали по её телу. Нагло пролезли в вырез платья и схватили грудь. Смяли.
Рядом ходили другие ящерры, но им не было никакого дела до отбивающейся со всех сил лисички.
«Так не бывает, так не бывает!» — думала Марлен. «Небеса, только не так».
Она всхлипнула. Он поцеловал. Протолкнул язык в рот, казалось, почти в горло, и от неожиданности Марлен его укусила. Ящерр отодвинулся, он был больше удивлён, чем сердит. Хотел что-то сказать, но не успел. Марлен его опередила, произнеся ту единственную фразу, которая могла его остановить:
— Я предназначена Догану Рагарре!
Она сама не знала, почему сказала именно это, как посмела соврать ящерру. Соврала, и уже не впервые! Посмела, уж очень ей хотелось жить, а прикосновения чужака отдавали болью и отвращением глубоко в сердце.
Ящерр замер.
— Я — для Догана, — повторила Марлен, на это раз медленно и отчётливо, увидев, убедившись, что её слова возымели эффект.
Вот теперь ящерр удивился. Он пристально в неё всматривался, и Марлен поняла, что если окончательное не убедит его — быть беде.
— Я та гонщица, которую после победы отправили в Сферу. Вспомнил?
Ящерр ухмыльнулся, но девушку отпустил.
Марлен начала медленно пятиться назад, не разрывая зрительного контакта. Когда она отходила от него, ящерр не пытался её остановить. Умный ящерр, не зря же в дом Рагарры приглашён.
Марлен отдалялась медленно, не разрывая зрительного контакта. Казалось, мигни — и он набросится. И лишь у двери, убедившись, что ящерр далеко, рванула что есть мочи прочь. Прочь от разнузданной музыки, прочь от разврата.
Марлен Эрлинг была наивным ребёнком! Она верила, что если спрячется в тихом уголке, то сможет «переждать» этот кошмар, а потом вернётся домой — к вечным изматывающим тренировкам и строгим поучениям Рея. В мир, который знает с одиннадцати лет. В том мире умирают гонщицы лишь на Млечной Арене, и ставки на них делают лишь изредка, ведь Доган Рагарра «бережёт своих гонщиц».
Она шла длинным освещённым коридором, по пути встречая ящерров. Марлен не знала, пьяны ли они (да и поддаются ли ящерры эффекту опьянения — об этом экраны Мыслите не вещали).
— Эй, иди сюда, — закричал ей кто-то из-за угла.
— Не трогай, я для Рагарры! — закричала Марлен, и в этот раз ложь далась ей намного легче.
Чтобы избежать ненужного внимания, Марлен открыла первую попавшуюся дверь… и застыла. В комнате находилось несколько ящерров и три гонщицы. Одна из них танцевала, но её танец постоянно прерывался из-за ящерра, положившего руки ей на бедра и постоянно подталкивающего гонщицу к себе. Ближе, еще ближе, хотя казалось бы — куда уж ближе, если её рука лежит на его паху.
Вторая женщина лежала на столе, глотая член одного из ящерров, пока второй ящерр как раз снимал штаны и пристраивался между её ног. Третья девушка энергично скакала на мужчине, расположившемся на диване.
Никто не обратил внимания на лисицу, появившуюся в дверном проёме. Нет, одна все же заметила — танцующая, но зрительный контакт прервался, когда ящерр резко наклонил её вперёд, так, что гонщице пришлось упереться вытянутыми руками в его колени. Хвост ящерра «отлепился» от выпуклых позвонков на спине и начал поглаживать тело женщины.
Марлен в спешке закрыла дверь. Она побежала вперёд, открывая всё новые и новые двери. Но в каждой — без исключений! — комнате творилось то же самое.
Пятая нога, чёртов мир! Те гонщицы, что побеждали на Млечной Арене, которым аплодировали десятки, сотни тысяч людей — всё были превращены в… это!
Марлен бежала всё дальше и дальше, стараясь не поддаваться истерике. Ящерры её замечали, но больше не пытались «прислонить к стене» — слишком напуганным было её лицо. Ещё бы, в Экталь приезжали только женщины, знакомые с «ситуацией», они знали, как себя вести.
Она бежала все дальше и дальше. Не зная куда, зачем, и что ей за это будет. Пока не увидела выход на балкон. Она выбежала туда, схватилась за перила и, глядя вниз, позволила себе резкий вдох. И ещё один! И ещё! Мало, как же мало!
Перед глазами проплывали образы увиденного. И всё это — в доме судьи! В доме мужчины, которого все гонщицы боготворят. Эти маленькие девочки, вырванные из-под родительской опеки, но чаще всего — даже не знавшие, что такое человеческая доброта! Они верят, что, повзрослев, станут именитыми гонщицами, лучшими из лучших. И получат своей цветок из рук самого Догана Рагарры: сильного, доброго, заботливого, да чего уж — красивого наставника.
Марлен всхлипнула. Да, они становятся лучшими, да, побеждают на Млечной Арене, а что потом? Потом — приглашение в Экталь, где их имеют во всех возможных позах.
Она посмотрела вверх, на небо, пытаясь сдержать слезы.
На улице было непривычно темно. В Мыслите, Марлен привыкла, что даже ночью, на улице всегда много света и в небе летают машины, а здесь — тишина. Еще один каприз ящерра?
Лисица перегнулась через перила и мысленно прикинула, на каком этаже сейчас находится.
Где-то на десятом, пришла к выводу, вниз спуститься не получится. Но даже если бы получилось — что дальше? Ведь не пешком же она будет в Мыслите возвращаться, да и потом, кто ж её отпустит обратно в город без надлежащего сопровождения?
— Хочешь прыгнуть вниз?
Она резко обернулась. Голос этот был слишком знаком. Обладатель этого голоса методично превращал жизнь лисицы в ад.
Экталь
На глаза навернулись слезы — почти инстинктивно, почти без её на то согласия. Так иногда реагировали загнанные (другими ученицами) в ловушку девочки в Штольне. Знали, что скоро их будут бить, но понимали — неминуемого не избежать. Остается лишь принять неминуемое.
Он стоял прямо у двери. Расслаблен, спокоен, в своем праве. Марлен еще не доводилось видеть судью в подобном виде — без парадной униформы, без толп ящерров вокруг, охраняющих его покой.
— Так что, хочешь прыгнуть? — спросил он почти с любопытством.
— Нет…
— Почему?
Марлен не знала, что ответить. Почему не хочет убить себя? Почему не прыгает? Или почему не пытается убежать из Экталя?
Лисица промолчала.
Судья тем временем приблизился Марлен. Он положил руки ей на плечи, а затем потянулся к голой спине. Погладил, да так, что Марлен не смогла сдержать судорожного всхлипа. И сразу пожалела об этом, по нахмуренному лицу судья поняла, что надо бы сдержаться.
Она прекрасно понимала, кто перед ней, и что нужно вести себя почтительно. Почтительно — прежде всего, даже когда чужие руки по-хозяйски прикасаются к собственному (родному) телу.
Но одно дело — знать, и совершенно другое — делать. Она осмотрелась вокруг в безнадежной надежде, что кто-то придет ей на помощь. Но никто не спасет, это было понятно и ему, и ей.
А Доган считывал все её страхи, и забавлялся своей маленькой лисой. Он резко дернул её, припечатывая к ограждению балкона. Она почти нависла над пропастью, и единственная опора, за которую в тот момент можно было схватиться, оказалась телом судьи. Лисица была как никогда близка к падению. Если он её отпустит — она упадет. Марлен вцепилась в Догана. Пусть потом наказывает — лишь бы выжить.
Её глаза молили «не убивай». Она ничего не требовала, но глаза!
— Напуганная какая, — прошептал он, потянув Марлен на себя. — Напуганная маленькая лиса.
Лисица оказалась в руках Рагарры, её ноги обвивали его торс, его руки поддерживали её зад. Ящерр отошел от перил и (с ношей в руках) двинулся прочь, куда-то вглубь дома.
Первая жестокость
Глаза лисицы от страха будто поглотили все её лицо. Не было больше лисицы — был взгляд, дикий, напуганный, как могло показаться судье — обвиняющий. Он чувствовал дрожь её тела, видел её страх, и почему-то ни мог принять такую её реакцию. Теплая, мягкая, маленькая, она не вызывала ничего, кроме похоти и раздражения.
— Дешевая девка, — пробормотал он на земном (так, чтобы девушка услышала), и перекинул её через плечо.
Марлен оказалась висящей головой вниз, но даже не попыталась вырываться. Она понимала, куда её несут и что её там ждет. Лишь надеялась, что ей не грозит ничего, страшнее изнасилования. Какая никчемная надежда!
Она пыталась сдержать слезы — получалось плохо. Никто никогда не готовил её к чему-то подобному. И к тому, что рука ящерра будет лежать на её заднице — об этом даже в Штольне никто не заикался. От неё так много скрывали, от всех них, девочек — будущих гонщиц.