Он принес её в комнату. Куда именно — непонятно, было слишком темно, но когда Рагарра бросил её на кровать — она инстинктивно поняла, что они находятся в спальне. Чьей именно— другой вопрос.
Она невидящим взглядом окинула комнату — камин, рядом диван на изогнутых ножках. Ей этот диван показался похожим на паука, которому непослушные мальчишки подожгли конечности. Насекомое извивается, пытаясь избавится от огня, поглощающего его тело.
Марлен вздрогнула от этого сравнения, и уставилась на Догана. Тот уже скинул рубашку и молниеносно забрался к ней на кровать.
Лисица попыталась отползти — не успела. Ящерр схватил её за ногу, вернул обратно и пригвоздил к центру кровати собственным весом. Непривычная тяжесть давила не только на тело — на сознание, как будто её живьем замуровали в склепе.
Девушка заплакала, чем привела раздраженного ящерра в еще более взвинченное состояние.
— Замолчи!
Он потянул платье вниз, оголяя грудь. И начал шарить по ней рукой, так жадно и агрессивно, что лисице хотелось заскулить. Она уже не решалась ни плакать, ни шевелиться — так невыносимо страшно ей было. Лишь бы обошлось без насилия — единственная мысль, мелькнувшая в тот момент. Лишь бы не ударил, не покалечил.
Он увидел, что она затихла, и движение его стали менее порывистыми, будто мед, твердый, мерзлый, внезапно растопили, и тот медленно растекался по телу девушки. Она сама была медовая.
Ящерр наклонился, втянул в рот её сосок, поцеловал живот. А Марлен было страшно.
«Не хочу здесь находиться», мысленно скулила лисица. «Хочу к маме, к папе, хочу братика обнять».
Разбитое стекло
Она была как стеклянная кукла, вот только любое прикосновение ящерра отзывалось в ней не звучным стеклянным эхо, а глухим вздохом. Сама того не до конца осознавая, девчонка всем своим видом давала понять, что судья ей противен. А тот зверел от подобной реакции.
Он был сам виноват — давно уже с гонщицами не спал. Бывали залетные птицы, но те вели себя безупречно, ну а Джин — эта женщина являлась олицетворением безупречности.
Но ЭТА?! И ЭТУ женщину ему природой велено признать лучшей среди лучших?!
Как же Доганн в тот момент ненавидел лисицу!
Он резко перевернул её на спину. Развел ноги в стороны, принялся снимать белье.
— Нет! — закричала его лисица, тем самым распаляя ящерра еще больше.
И этот страх, это её отчаяние пьянило. Не только ему одному страдать, пусть тожа мучается, думал он. Пусть знает, что никаких привилегий она не получит, и статус её не изменится.
Мгновение — он снял с себя брюки, еще мгновение — прижался к телу рыдающей девчонки и резко вошел.
Закричала его лиса, да так, что по его телу пробежала волна удовольствия. В тот момент любое её движение, любой звук вызывал удовольствие. Ощущение у него было, будто после продолжительной жажды ему дали напиться: первый стакан — чистая рудниковая вода, второй — в меру сладкий лимонад, третий — пропитанное солнцем вино.
— Лисица, — прошептал он ей на ухо, вбиваясь в её тело. — Сладкая какая лиса…
Невнимательно оглядел свою женщину. Она вся была под ним — напряженная как камень, и в то же время — мягкая, беззащитная. Так и вертелось на языке это слово — нежная.
— Какая сладкая гонщица мне попалась…
Он не узнавал ни собственный голос, ни тон. Не знал, зачем делает её положение еще более унизительным, зачем насмехается. А не мог иначе! Будто природа вместе с влечением к девчонке, наградила его этим желанием — задавить, унизить.
Удовольствие накрыло его ударной волной.
Когда он заглянул ей в глаза
Находится в ней было приятно. Но когда градус возбуждения начал спадать, он откинул её в сторону, намеренно грубо, не оставляя сомнений в том, кто она для него. Девчонка не пыталась сопротивляться — послушно откатилась в сторону и заледенела в позе эмбриона.
Она не издавала ни звука, и вначале эта тишина воспринималась как благословение свыше. В его комнате, на его территории было тепло, камин (он их так любил) создавал атмосферу покоя и уюта.
Женщина по-прежнему лежала на краю кровати, не двигаясь. Платье было запачкано — следы крови. Еще немного — и можно позвать охрану, пусть уведут её. Еще немного.
Он и сам не понимал, в какой момент тишина начала пугать. Нелепая мысль не давала покоя: вдруг он слишком ей навредил.
Слишком — это как? А как «не слишком»? Не слишком сильно надругался?
Судья наклонился к юной женщине, прислушался то ли к дыханию, то ли к пульсу. Видимо, услышал слишком много, а может ничего не услышал, но он перевернул её на спину, и смог наконец-то заглянуть лисице в глаза… да так и замер.
Она была потрясающе красива! Почему он раньше этого не замечал, считал её посредственной? Куда смотрел?
А её глаза. В них не было ни злости, ни ненависти — одно глубокое отчаяние. И слез было так много, что, когда он переворачивал её, капли разбрызгались в стороны.
В груди сдавило. И непонятно от чего: то ли от осознания того, как он поступил с общем-то, ни в чем неповинной девушкой. Ведь, как бы он себя ни убеждал в обратном, голос рассудка твердил, что она не виновата в том, что была для него выбрана. Да и непонятно, кто выбирал, но уж точно не она. Вон, трясется как. Наверняка мечтает оказаться подальше отсюда.
Он прикоснулся к её лицу, и (что это за чувство — щемящая нежность?) и склонился к девушке, чтобы поцеловать.
Принуждение
От переизбытка чувств Марлен была на грани срыва. Эта его нежность обескураживала, вновь разгоняла по телу только-только осевший страх. Но лисица была не вправе ни убежать, ни повлиять на ситуацию. Она лишь робко положила руки не плечи судьи, надеясь, что сможет хоть немного смягчить его поведение. Этим поступком она давала понять: я не вырываюсь, я послушна, делай со мной, что заблагорассудится.
И неожиданно почувствовала, как мышцы под её руками расслабляются. Ящерру пришлось по душе то, что она сделала. Напор усилился, теперь судья целовал её более властно, более требовательно. Казалось, он сходит с ума прямо на её глазах, превращается в зверя. Его руки обвили её талию, в этот раз не причиняя боли. И целовал, властно, страстно… а затем прекратил.
— Не хочешшь, значит, — прошипел он, и лиса чуть ли не впервые услышала его акцент. Земной язык — не родной ему, как бы свободно он на нем не разговаривал. — Притворяешься ты хорошо. Но… — мужчина оскалился, — я тебе противен, не так ли?
Он отстранился от лисы и принялся тщательно изучать вверенное ему тело, в то время как его указательный и средний палец взялся усердно «вышагивать» по животу девушки. Затем ящерр склонился к своей жертве и укусил её за живот, почти у самого пупка.
— Ну ничего, это поправимо.
И тогда лисица вновь испытала то самое чувство. Ящерриное влечение, которое он вновь на ней применил.
Её разум пытался бороться с заразой, которую земные люди именовали влечением, и в какой-то момент сознание застыло где-то у резкого обрыва: одна её сторона начала испытывать к ящерру невероятное желание, в тот время как другая отчаянно вырывалась из пут липкого навязанного чувства.
Но спустя минуту — две лисица окончательно потерялась во влиянии судьи. Её глаза застлало желание. Испуг резко исчез, но и лисица исчезла. В постели судьи лежала девушка, которая выглядела так же, как его лиса, и в то же время… другая, непозволительно другая то была женщина. Она уже была не той смелой забавной девчонкой, что дерзила зрителям на арене, её воля была полностью подавлена его силой.
Его ему, для него на всю жизнь
Но в тот момент ему и этого оказалось достаточно. Когда лисица потянулась к нему руками, телом — у него крышу снесло. Её ответная реакция вызвала в нем дрожь, а еще непонятное желание защитить и позаботиться.
Доган поцеловал свою лисицу, а затем медленно перевернул её на живот. Осторожно провел рукой по ягодицам, погладил шею, затылок… и испытал состояние, близкое к эйфории: он может оставить её на всю ночь. И спохватился сразу, не подпуская к себе еще одну навязчивую мысль: он может оставить её на всю жизнь.
Не может! Не может!
Влюбленная
Лес, приукрашенный утренним ласковым солнышком, вызывал восхищение. Дерзкие лучи, что пробивалось сквозь стекло авто и игриво щекотали кожу, чем-то неуловимым напоминали Марлен те утренние часы, что она проводила с родителями, когда еще не было в её жизни гонщиц, не было проклятой Штольни. Был дом, были родные и ощущение, что у неё есть что-то своё: собственная комната, собственная кровать, есть собственный брат и даже собственные родители.
Она возвращалась в машине обратно в Штольню. Синий лес проплывал под брюхом парящей в воздухе тачки, и Марлен казалось, что лес этот — полотно бархата, а туман — это парное молоко, такое густое, что можно прикоснуться. Она бы рискнула и свесила руку, но понимала, что прикоснуться даже к верхушкам деревьев не получится — уж слишком большое расстояние. Да и водитель бы не позволил — он только делал вид, что ему нет до пассажирки дела, а на самом деле еще как было!
Но Марлен не обращала на него внимания. Она была так счастлива, так счастлива!
Её первая ночь с мужчиной! Тепло его рук, его уверенные прикосновения. Ей нравилось к нему ластиться, еще больше нравилось получать ласку в ответ.
Когда она проснулась — он сразу это почувствовал и тоже проснулся. И уставился на нее немигающим взглядом. Марлен это не понравилось, эта его молчаливая заинтересованность — она подвинулась к мужчине еще ближе и поцеловала в губы.
Ей было легко и весело, её состояние напоминало эйфорию.
Увы, в тот момент Марлен не понимала, что эти чувства — ненастоящие, это последствия влечения, наложенного ящерром. Она до сих пор находилась под влечением, ведь ящерр, увлеченный эмоциями, всю ночь «подливал» в неё любовь к себе самому.
А он знал. Как знал, что нежные поцелуи девушки, вся её нежность — это мираж, подделка, а потому-то полнейшая глупость. Глупостей, даже им же совершенных, Доган на дух не переносил, поэтому когда она утром принялась к нему ластиться — ярость залила глаза, распечаталась в мыслях.