Её что-то остановило. Не звук — ощущение. Марлен так и замерла посреди кровати, сжавшись в комочек.
— Кто здесь? — спросила, а на глаза мгновенно навернулись слезы. Чувствовала, что ничего хорошего не последует.
Будто по команде, в апартаментах включились все звуки.
Оказалось, в комнате работала кофемашина. Была открыта форточка (кто открыл?) и шаги. Кто-то ходил по гостиной.
Она боялась. Как же Марлен боялась!
Подобное ощущение у нее было лишь однажды, несколько лет назад, когда будущих гонщиц в качестве тренировки впервые направили сражаться с андромахами. Эти роботизированные животные и убить могли, и тогда Марлен тоже боялась ступить на тренировочное поле и начать бой. Тогда она справилась!
Сейчас ощущения были те же, ведь в соседней комнате её поджидал зверь опаснее всех андромах вместе взятых.
Скрипнула беззвучная дверь. Он замер на пороге.
Марлен вспомнила про Арору. Как-то резко, будто один только вид напомнил о вчерашней сцене. Слезы Ароры, её доброй мудрой советчицы, её измученное лицо — лисица всё вспомнила.
— Зачем вы это сделали? — прошептала лисица. Она осторожно приподнялась на коленях, чтобы оказаться на одном с ним уровне.
Судья молчал.
— Почему?
Судья молчал. Взгляд его блуждал по лицу Марлен.
— Я её любила, — выдохнула лисица. — Арора была одной из лучших.
Судья молчал.
— Она… на не заслужила.
— Чтоб я больше не видел тебя рядом с другими гонщицами, — сказал он спокойно, равнодушно. — Увижу — всех выгоню к чертям.
У лисицы дух перехватило от того спокойствия, с каким он рушил её жизнь. Как-то резко пришло осознание: никто и ничто не способно изменить его мнение.
— Выгоните меня, если так хотите навредить.
Судья хмыкнул. Подошел к кровати.
— Повернись на живот.
Жестокость
Они смотрели друг на друга — он и она.
— Не стану.
Небеса, чего ей стоил этот ответ! Как страшно было!
— Что ж…
Рывок — он потянулся к лисице и перевернул её на живот. Она, напуганная, обескураженная, начала вырываться.
— Пустите! Отпустите меня!
Его руки уже сдирали с неё белье, задирали рубашку, прикасались к коже.
Она плакала и пыталась вырваться — бесполезно!
щерр навис над ней. Он пристраивался поудобнее, готовясь совершись насилие.
— Судья, отпустите, — ревела лисица.
Доган не слышал. Беспощадный рывок — и он в ней.
Он пробормотал что-то не своем языке и задвигался резко, не щадя, не сопереживая. Лисице только и оставалось, что сжимать руки в кулаки и плакать навзрыд. Она потеряла Арору, её насиловали, над ней издевались. Маленькая лисичка не знала, как пережить подобное.
Марлен казалось, что это слишком, что хуже не будет, что она просто не выдержит. А ящерр упивался властью над своей лисой, причинял ей как можно больше боли.
Почему-то он нуждался в этом, видеть её слезы: чтобы превратилась в тень той смешливой, смелой девочки-женщины, какой она была, чтобы был в её жизни только он. Чтобы смирилась, раздвигала ноги по требования. Его собственность, не человек.
Его проклятая неистребимая потребность!
Когда он ушел. Утро.
Он ушел ближе к утру. К тому времени глаза лисицы превратились в стекло. Она следила за ним своими стеклянными глазами, как травоядное животное за хищником — наблюдала за каждым шагом, пока он медленно от нее отдалялся.
Дверь закрылась. Её хищник теперь был по другую сторону, но его запах остался: он пропитал и её комнату, и её тело.
Ящерр думал о том же: о запахе лисицы, о её проклятом очаровании, которому он, непроизвольно, чертовски нежеланно, поддавался.
Не так он планировал завершить эту ночь. Возможно, у него не было никаких ожиданий, возможно их было слишком много. Но ночь с лисой оставила в душе какое-то мерзкое чувство несоответствия.
Может быть, стоило её «привлечь», но что бы это дало? Не девушка будет у него в руках нежиться — кукла, всё позволяющая и ничего не понимающая. А ему хотелось…
Доган чертыхнулся и зашел в лифт. Пятая нога, да чего ему, в конце концов, хотелось от этой девочки?! Зачем он её мучает?!
Охранники, что следовали за ним на расстоянии нескольких метров, были невозмутимы. А ведь не могли не слышать её крики — у них аппаратура.
Ящерр недобро усмехнулся. Во что превратилась раса, приученная уважать и защищать женщин? Что сделала с ними эта благословенная родом Мариани планета? Были завоевателями, стали потребителями, а со временем и насильниками.
И он один из них. И он не знал, что с этим делать.
Доган мог сколь угодно убеждать себя, что все наставления предков давно позабыты, а их убеждения ничего не стоят. Но он помнил, чему его учили. И чувствовал, где-то глубоко в душе, что поступает неправильно.
Девочка эта. Лисица. Красивая и нежная. Отчаянная какая!
Зачем он вчера к ней пришел? Мало было ночи в Эктале?
Он видел все, что происходит в Штольне. И как она защищала ту гонщицу — тоже помнил. И почему-то злился. Этот её поступок напомнил ему о прошлом. Он тоже когда-то был таким стремился защищать, рисковал всем ради так называемой справедливости. Ни к чему хорошему это не привело. Нет справедливости.
Хотелось, чтоб и она это поняла как можно скорее. Чтобы отчаялась и смирилась. Невинная лисица, такая сладкая и такая мерзкая.
Вернувшись в Экталь, он залез в расписание Марлен и внес правки в её график. Послезавтра пусть приезжает в Экталь. А шестнадцатого пусть выступает на Млечной Арене.
Доган свернул проекцию на рабочем столе и, несмотря на получасовое опоздание на важную встречу, замер на месте. Осмотрел свой кабинет, оценил свет, пробивающийся сквозь занавески. И попытался осознать, что и зачем он делает.
Зачем он её мучает? Разве это то, к чему он стремиться? Зачем гонит на Арену? Разве этого он хочет — чтобы девчонка погибла? Ведь будет выть, если она погибнет. Тогда зачем?
Потому что воля Догана была сильнее его плоти. И он не желал признавать земную девушку своей половиной. Он считал, что в этом его сила — в умении контролировать себя. Но был ли он прав?
Отчаяние
Жизнь лисицы превратилась в кошмар. Несмотря на изменение статуса, она жила в постоянном страхе. Лисица морально готовилась к тому, что в её комнату в любой момент ворвутся терции, и свернут ей шею. Почему бы и нет — ящерры испытывали особую страсть к этому виду убийства.
Её тренировки перешли на совершенно новый уровень, и Рей не мог нарадоваться смелости ученицы и тому, какие опасные трюки она теперь исполняла. Он гнал от себя мысль о том, то лисица перестала бояться смерти. С чего бы? Ведь Доган её выбрал, все об этом знали! Разве можно быть несчастливой, будучи его фавориткой?
Он старался быть с ученицей по-прежнему строгим, но в голову таки закрадывалась иногда мысль: если с Марлен что-то случится, Доган не будет рад. Если Марлен нажалуется на тренера, Доган может и прислушаться. На то они и фаворитки — они шепчут на ухо, их невозможно не услышать.
К счастью, ругать её было не за что. Лисица была исполнительна и вытворяла на треках вещи, которые превышали все ожидания Рея.
У лисицы будто перестала работать кнопка, отвечающая за чувство самосохранения. Да и с чего бы ей себя беречь: ОГЕЙ— Центр запретил ей встречи с родителями. ОГЕЙ-Центр запретил ей приближаться к подругам.
Марлен проводила вечера в одиночестве и в страхе. И в ожидании, когда её позовут к нему.
Это случилось спустя два дня. Гонщицу нарядили как куклу, посадили в машину и отвезли в Экталь.
В его спальне
Она оказалась в его спальне. Ящерр сидел за столом — что-то писал от руки, что вызвало в затуманенном сознании девушки вспышку удивления.
Он заставил её простоять у двери более часа, а сам в это время продолжал заниматься своими делами. Она стояла, униженная, напуганная и (совсем-чуть-чуть) раздражённая.
«Чертов ящерр, ненавижу тебя!».
Он будто прочитал эту мысль. Посмотрел на неё пристально и усмехнулся:
— Какая послушная лиса мне попалась.
Лисице стало себя жаль. Она никогда такой не была: послушной. Она была дикой, дерзкой, лукавой.
Марлен не знала, что ответить проклятому ящерру. Ей казалось, дай она ему повод: он с неё шкуру живьем спустит. Несмотря на его показательное спокойствие, она каким-то шестым чувством чувствовала это его сумасшествие.
— Давай проверим меру твоего послушания.
Он проверил: ящерр приказал ей двигаться к постели. И лечь на живот.
Марлен послушалась. Закаменела в унизительной позе, лицом уткнулась в подушку, так, что кислорода не хватало. Ей хотелось свести лопатки вместе. Инстинкты брали своё — Марлен и так едва переносила Догана, но мысль о том, что он позади, за спиной, когда она его не видит, была вдвойне неприятна.
Какое-то время ничего не происходило. Затем она ощутила его руки на пояснице. Сначала — легкое прикосновение, но вслед за ним Марлен стало не только страшно, но и больно.
Он прикасался к ней резко, жадно. Казалось — злится, но за что?! Ведь пришла же, исполняет все его прихоти, а он зол. Небеса, за что злится? За что?!
Марлен сравнивала нахождение рядом с судьей с постоянным пребыванием на Млечной Арене. Там она испытывала подобные чувства, но тамона знала, что сможет сбежать. А от ящерра разве сбежишь?
Млечная Арена имела свои временные рамки, а какие могут быть рамки у Рагарры? Смех да и только!
Хотелось скулить. Хотелось плакать. Хотелось, что отец обнял и пообещал, что все будет хорошо.
Когда он снял с неё белье (Марлен по-прежнему лежала на животе), лисица не смогла сдержать всхлип. Он накрыл её тело своим, обхватил руками грудь, затем заставил её прогнуться, чтобы ему было удобнее… погладил внутреннюю сторону бедра…
Пред. часть
1
След. часть
Что значит поцелуй
Его толчки отзывались болью и в душе, и в теле. Но пусть лучше болит, чем под внушением ящерра, когда в голове — каша.