— Она — не наша!
— … а ты пренебрегаешь им! Более того — делаешь несчастной девочку, которую обязан оберегать. Может ты и забыл наставления предков, но я — нет!
— Не лезь!
— Пока — не лезу, так как понимаю, что тебе нелегко принять её происхождение, но если так будет продолжаться и дальше…
— Ты ничего не сделаешь, что бы я ни делал, — сквозь зубы процедил Доган. — Она — моя гонщица, и я поступлю с ней, как сочту за нужное. Ясно тебе!?
Недж фыркнула, огрызнулась и ушла. Доган понимал, что это не конец, но в тот момент думать о законной жене не хотелось. А вот о гонщице — хотелось.
Кукла
Доган вернулся в спальню, улегся на кровать (ту самую, где еще витал тонкий запах их ночи) и задумался.
Неужто лисица думала, что он после этой странной совместной ночи станет вести себя как-то иначе? Кажется, нет, не думала, ведь ушла, как только он её об этом попросил. Всегда уходила. Ни просьб, ни пожеланий, ни возражений. Тень, а не женщина.
Лисица?
— Марлен.
Он впервые произнес её имя вслух. Мягкое звучание поцарапало горло.
— Марлен.
Его разрывало от чувств, столь противоположенных, столь для него неестественных.
Та гонщица, что он приказал выгнать — лисица после того случая будто потухла. Он знал, что они звались подругами, но не думал, что по-настоящему дружили.
Иногда он почти жалел, что отдал тот приказ. Его юная любовница по-настоящему скорбела по изгнанной женщине, и никакие приказы не могли того изменить.
Лисица и с Джин тоже… дружит.
Доган не знал, как воспринимать эту мысль, хорошо это или плохо — что две его любовницы находятся в столь теплых отношениях. С другой стороны, к странным отношениям Недж и Джин он тоже как-то приноровился.
… В тот день Доган отменил все дела и замкнулся к Эктале. И приказал привести нескольких гонщиц. И постарался забыться.
У него ничего не получалось. Животная злость на егогонщицу выбивала дух. Доган не считал себя слабым человеком, но решение, которое он вскоре принял, достойно лишь слабого мерзкого подонка.
Последи ночи, когда выпито было так много, что алкоголь пробрался и в тело, и в мысли, он приказал выгнать всех гостей, и привезти Марлен.
И приказал, чтобы это было сделано в течении двадцати минут, иначе он всех к чертям поубивает.
Приказ был исполнен. Её даже не стали переодевать — выдернули с постели и доставили в Экталь в одной ночной рубашке. Девчонка была напугана, глаза красные. Руки, ноги, все её тело дрожало. Она куталась в какую-то шаль, вполне возможно, выданную где-то на пути в Экталь, чтоб не замерзла.
Её привели к нему в комнату. Не ту, где он проводил время с ней наедине — туда, где дозволялось бывать другим. Где он с женщинами спал, где они его удовлетворяли.
Девчонка жалась к двери, только-только закрывшейся за её спиной. Глаза её были — как два блюдца, наполненных животным ужасом.
Он подавил в себе чувство жалости. Жалеть — гонщицу!? Кем бы она была, если б не обучение? Если б не Млечная Арена?
Доган сидел у камина, кресло развернуто вполоборота к огню. Угол разворота позволял лениво (показательно-лениво) рассматривать доставленный «товар».
Их глаза встретились. Догану будто всё звуки выключили и по сердцу ножом погладили, когда он заглянул ей в глаза. Будто шальная пуля живот прошила насквозь.
Он видел: Марлен была на грани психологического срыва. В эдакой тихой, внешне незаметной истерике. Что же он с ней делает!?
Ему не понравилась эта мысль.
— Иди сюда, — приказал хрипло, негромко.
Марлен подошла. Она двигалась как-то скомкано, будто каждое движение ломалось где-то посредине, и сразу начиналось новое.
Рывок — он схватил её за талию и повалил на постель.
Под шалью была шелковая рубашка — тонкая и ничего не прикрывающая.
Он заглянул ей в глаза, и увидел в них отражение собственного безумства.
Из её глаз полились слезы. Она старалась не разрывать зрительный контакт, но глаза увлажнялись, и лисица начала чаще моргать.
Он с какой-то тоской в душе подумал, что её страх ему неприятен. Хотелось, чтобы усмехнулась, расслабилась в его руках.
Как же, после всего, что он делал и собирался сделать в будущем?
Собирался ли?
знал, как избавить её от страха. Прикрыв глаза, он пустил к лисице тонкие нити собственного влияния. Энергия, столь долго удерживаемая на привязи, рванулась к девушке, обволакивая её своими требовательными руками.
Несколько мгновений спустя девочка выдохнула. Организм пытался бороться с влечением, но организм земных — слабый. И вот уже её стеклянные глаза смотрели с обожанием, а руки опустились на его плечи.
У Догана в постели находилась совершенная, необходимая ему как воздух кукла. А лисица затаилась где-то в недрах этого тела, ждала, когда ящерриный яд выветрится.
— Вот так-то, маленькая.
Доган избавил девушку от рубашки, стянул тонкие лямки с плеч — к самим ногам. И с какой-то горечью, поцелуями подбираясь к внутренней стороне бедра, подумал, что лисица (та самая, что спряталась) реагировала бы на его прикосновения совершенно иначе.
У Догана в руках была совершенная, необходимая ему как воздух кукла.
Просьба
Его скотское к ней отношение вызывало недоумение у всего города. С одной стороны — он её выбрал, а с другой — так ли она ему дорога, если ходит в синяках, и на Млечную Арену попадает чаще других. Гонщицы уважали Млечную Арену, но в большинстве случаев попадать туда чаще нужного не стремились.
У неё за спиной шептались и, не имея возможности поговорить с подругами, получить их поддержку — запрещено! — лисица впадала во все более глубокую депрессию.
Он вызывал её к себе регулярно. Марлен казалось, что с каждым днем его сумасшествие растет в геометрической прогрессии. Он её ненавидел, она знала это настолько четко, насколько знала, что небо — синее, а птицы умеют летать.
У неё в комнате всегда были цветы, свежие, дурно пахнущие. Марлен не спрашивала, кто отдал подобный приказ эти самые цветы туда приносить — ей было все равно. Но у Джин цветов не было.
Марлен ни о чем, ни у кого, ни за кого не просила, и обходилась тем, что давали. Догану иногда казалось, что если он ограничит её одним куском хлеба в день — и тогда не услышит жалоб.
Поэтому, когда Марлен впервые обратилась к нему с просьбой — судья был удивлен.
Она желала на кровати, сразу после того, как он её… изнасиловал? Лисица никогда не сопротивлялась, но ему ли не знать, что происходило в его постели.
— Доган…
Она впервые назвала его по имени, хоть он не просил, и даже не разрешал. Но от собственного имени, прозвучавшего и её уст, тело свело судорогой.
Доган сидел на кровати, и уже было хотел встать, но её вопрос пригвоздил его к месту.
Он повернулся.
— Я бы хотела попросить…
Мужчина усмехнулся.
— Проси, — сказал, и сам удивился, сколько яду в его голосе. С чего бы?
— Я бы хотела… можно мне родных повидать?
Она была напугана, не смотрела ему в глаза. Неприятная мысль ошпарила всё тело: а не зашел ли он слишком далеко?
Давно зашел, прошептала его совесть некто голосом Недж.
— Я подумаю.
Она вся сжалась — восприняла это как отказ. И была вся такая маленькая, крохотная, что у него в груди разлилось доселе незнакомое чувство… захотелось её защитить. От кого?! Да от себя же и защитить!
Да что же ты творишь, Доган, ведь она не виновата, девочка эта, что была послана тебе в спутницы! Зачем наказываешь её за несуществующие проступки?
Рывок — вот он уже нависает над ней.
— Целуй меня, гонщица, — сказал хрипло. — Правильно целуй, и увидишь своих родственников хоть сегодня.
В её глазах полыхнула яркая искорка — радость. Доган аж отшатнулся слегка— так его удивила столь неизведанная улыбка.
Вспыхнула радость на её лице — и погасла, ведь он был рядом.
Грань
Доган разозлился. Не на неё — на себя. Разве виновата девчонка, что её трясет от одного его голоса. Разве не этого он добивался?
Взгляд невольно прошелся по креслу у камина.
Он вспомнил, как несколько дней назад взял её в этом кресле.
Она пришла вовремя, да и разве бывало иначе? Разодета, ухожена. А у него руки тряслись — так ему хотелось совершить задуманное. Ведь планировал же, втайне мечтая, как будет её…
— Господин, — сказала она тихо, почти прошептала.
— Иди сюда.
Он поманил её к себе. Доган сидел в кресле, Марлен подошла и застыла рядом. Их колени почти соприкасались, но почти — не считается.
— Садись на колени.
Она села. Глаза наполнились ужасом, когда она ощутила на себе его… хвост, неторопливо поглаживающий спину.
— Смешно так… — выдал ящерр задумчиво, — вы эту часть нашего тела называете хвостом, а мы, — кисточкой прошелся по её щеке, — просто не можем вам объяснить, что это, ведь в вашем языке нет не только конкретно этого слова — нет самого понятия.
«А вы хотя бы пытались?» — подумала лисица, стараясь подавить панику.
— Доган… господин.
Он засмеялся.
— Так Доган, или господин?
Он уложил хвост ей на колени. Его гонщица, казалось, в тот момент в камень превратилась. Еще бы, она знала, что именно хвост — главное оружие любого ящерра. Нечасто, но все же ей доводилось видеть, как они ими метал корежат. Что уж говорить о слабой земной человечке?
— Они чувствительны очень, лисица, — прошептал ящерр ей в самое ухо. — И иногда — очень редко — мы их в постели тоже используем.
Он стянул сорочку ей не талию, а белье — разорвал, казалось, одним щелчком пальцев. Лисица сидела у него на коленях — голая.
У Догана от возбуждения кружилась голова.
Рывок — он приподнял ее, пересадил на соседнее кресло. Затем сам начал избавляться от одежды.
В полумраке комнаты она видела очертания его тела. Красивый мужчина, а такой подонок, думала лисица, уже зная, что сегодня будет еще хуже. Еще не знала, как именнобудет, но определенно хуже.