— Уходи, Доган.
— Марлен, послушай меня…
— Я могу вас вечером послушать, уважаемый судья? Мне нужно привести себя в порядок. Так что, уйдете? Или мне уже сейчас раздеваться?
Он ушел, молча. Может, почувствовал, что не время спорить. А может, спорить не хотел, знал ведь, что никуда его лиса от него не денется.
Марлен же, понукаемая какими-то темными злыми силами, переоделась, умылась, перебила все хрупкие вещи, что нашлись в комнате, а к вечеру в ней бес вселился, не иначе.
Лисица принялась ждать ящерра на кровати… в развратной, очень развратной ночной рубашке, что нашлась в гардеробной. Её черти плясали танго и возводили чувство злорадства в статус божества. Хочешь себе любовницу — будет тебе любовница, ящерр!
За все то, что он с ней делал! Вот так просто, захотел — и вернул! Захотел — и пригрозил! Снова разрушил её жизнь! И смеет говорить, что изменился, когда его поступки говорят об обратном.
Доган вернулся ближе к полуночи.
Она видела его глаза, когда он её заметил на кровати. И довольно ухмыльнулась. Злорадство, ненависть, ярость — все смешалось. Марлен хотелось крови! Ей хотелось крови Догана Рагарры!
В его глазах был голод девятилетней выдержки. Он застыл, и Марлен впервые узнала, каким может быть судья, когда он… растерян.
— Марлен… — прозвучало жалобное. — Я же пытаюсь…
— Что ты пытаешься? Стать тем, кем ты должен был быть девять лет назад? — Она засмеялась. — Зачем, вот она я, лежу на твоей кровати, делай со мной, что твоей черствой душеньке угодно.
— Марлен…
— Что, Марлен, — она подползла к краю кровати, и поднялась на ноги. — Подойди.
Приказала. Не попросила — приказала. Здравый смысл требовал уступить, прогнуться, но некое темное разъярённое существо, о существовании которого Марлен и не подозревала, шептало изнутри: иди дальше, не уступай ему ни в чем.
И он подошел. Потому что Марлен — приказала. Разъярённое существо правильно шептало.
Лисица, стоя на кровати, возвышалась над ним. Смотрела на него презрительно, ненавидя, мысленно отвешивая самые ранящие проклятия.
— Чего ты ждешь, Доган?! Чего?!
Он молчал. Его жадный взгляд блуждал по её стройному телу в черной шелковой рубашке. Но дальше взгляда дело не шло.
— Чего ты ждешь, Доган!? Ну же, насилуй меня, унижай, как раньше. Помнишь, как ты это любил. Как заставлял ту юною невинную девочку перед тобою стелиться. Унижал её лишь за то, что сам же выбрал. Чего ты ждешь?!
Ей хотелось, так сильно хотелось, чтобы он так и поступил, чтобы оправдал её ожидания! Чтобы был таким, как раньше?! Зачем ей это было нужно, Марлен и сама не знала. Но как же сильно она хотела увидеть, как он повалит её на постель, как задерет, порвет рубашку. Утром она снова сможет его ненавидеть… как раньше. Так будет проще, привычнее, ведь всё новое… оно пугает.
— Марлен, — прошептал Доган.
Почему-то этот его приглушенный шепот внезапно вынудил её обратить внимание на то, что в комнате царит полумрак, что у Догана усталый вид и — как не к месту она обратила на это внимание — широкие плечи. И что виднеется пятнышко на темно-синей ткани на груди. Интересно, что это за пятно, чем поставил?
— Марлен, как же много тебе пришлось от меня натерпеться…
Его голос прозвучал мягко, будто ножом по подтопленному маслу. Марлен заглянула ему в глаза… там была одна только нежность и сожаление. Эта нежность обезоружила.
Женщина могло чего угодно ожидать, но не этого спокойного понимания в его глазах. Ноги подкосились, она бы упала, но Доган подхватил. Марлен устало прикрыла глаза и, отказавшись от помощи Догана, присела на кровать.
— Зачем ты продолжаешь меня мучить, Доган?
Она прошелся рукой по её плечу — и до кончиков пальцев.
— Ты не знаешь, что происходило все эти девять лет, — ответил он. — Ты не знаешь, через что Вирослава заставила меня пройти.
ОГЕЙ-Центр
Он усмехнулся.
— Я думал, что ты умерла. Потом она тебя «воскресила», потом опять, и так по кругу… она играла со мной, и я впервые не мог ей противостоять. Потому что у неё была ты.
Марлен была удивлена. Ни про какие «игры» Вира ей не сообщала. Впрочем, Вира о многом предпочитала не сообщать, так стоит ли удивляться?
— Я не понимаю, о чем ты…
Доган осторожно очертил контур её лица. Марлен даже воспротивиться не успела — ящерр убрал руку. В полумраке было четче видно легкое серебристое напыление на его коже.
— Ты не знаешь, о чем идет речь, потому что она тебя берегла. Сначала я думал — это игра такая. Но теперь понимаю — не игра, ты её действительно чем-то зацепила.
— Кого зацепила? — Марлен, обескураженная выражением лица Догана, его тоном, его манерами, той болью, что, казалось, из него рвалась наружу, на мгновение отвлеклась от разговора.
— Виру свою, кого же еще. Если бы не она — никуда бы ты от меня не делась.
Не делать бы…
— Я девять лет жила на свободе, Доган. Я не буду такой, как раньше. Хоть убивай, хоть угрожай — не буду.
— Я и не прошу…
— Пожалуйста, отпусти меня. Неужели ты не понимаешь…
— Я не могу, Марлен. Я просто не могу. Это единственное, чего я не могу тебе дать. Но… ты можешь быть счастлива в этом городе.
— Не могу.
— Можешь. Я помогу, лисица. Кроме того… разве у тебя есть выбор?
— Ты не оставил.
— Не оставил. Тебе придется мне подчинятся. Так уж сложились наши судьбы, что ты — в моем подчинении. Но… я даю тебе в руки сильное оружие — признаю, что ты мне нужна, что люблю тебя. Используй это.
Марлен засмеялась.
— Ты будешь добр ко мне только когда тебе выгодно… А когда не выгодно — снова укажешь мне на мое место. Рабыня и господин — такие отношения мне не по душе, я в них не по доброй воле влипла.
— Влипла… — повторил Доган задумчиво. — Завтра я хочу провести с тобой весь день. С тобой — не сопротивляющейся, не раздражённой. Я хочу провести с тобой день, да. Согласишься — и я предоставлю тебе контроль над ОГЕЙ-Центром.
У Марлен дух перехватило. ОГЕЙ-Центр отвечал за гонщиц в самом широком смысле этого слова. Именно ОГЕЦ-Центр решал, что получают гонщицы на завтрак, какие цветы стоят на столах в апартаментах млечных гонщиц. Когда и кто выступает на Млечной Арене, в какой одежде, на какой машине.
Лисица ненавидела это здание и всех ящерров, что там работали. Сколько раз она туда приходила на плановые проверки, отвечала на унизительные вопросы, выпрашивала разрешение встретиться с родителями. Как её там унижали! Унизительные вопросы, унизительные приказы, унизительные взгляды голодных ящерров.
Однажды, во время медицинской проверки, один из ящерров позволил себе слишком много. Он был врачом. Приказал раздеться, прикрепил все датчики, и когда прикасался к её телу, с его лица не сходила мерзкая довольная улыбка. А потом сказал, что её браслет транслирует неточные результаты, и ему надо бы убедиться, что у гонщицы не было сексуальных контактов…
Убедился. А она и слова не могла сказать, лишь горькие слезы скатывалась по щекам, пока он лапал её между ног.
— Ну так что, ты согласна? — повторил Доган свой вопрос.
— Да.
Первое откровение
Казалось, город почти не изменился: те же улицы, те же земные и ящерриные люди, кое-как мирно сосуществовавшие в этом совсем не мирном городе. Те же экраны-проекторы по всему городу, на которых транслировались самые яркие моменты из последних Млечных гонок. Лисица не узнавала эти новые привлекательные лица. Все, кого она могла бы узнать, давно покинули этот город. На больших табло были гонщицы, которые заняли места Марлен, Динки, Имани, Ароры, и возможной даже самой Джин. И прямо сейчас подрастают те, что когда-то займут их места.
Всё изменилось. Со всех сторон на Марлен СМОТРЕЛИ. Кто в открытую, а кто тайком. Ее пропускали вперед.
Доган позволил Марлен беспрепятственно перемещаться по городу. Позволил, как смешно звучит… Марлен потребовала себе собственное авто, наплевала на попытки её сопроводить, и поехала в ОГЕЙ-Центр. Сама, без какой-либо охраны.
— Я поеду с тобой.
— Позволь тебя сопроводить.
— Мне что-то угрожает в ТВОЕМ городе?
— Нет, тебе никто и ничто не угрожает.
— Тогда в чем проблема?
— Марлен, ты стана невыносимой, — высказался Доган. Он бы то ли зол, то ли устал очень.
— Я всегда такой была, просто не было возможности высказаться, с твоим-то членом во рту.
— Прекрасное было время.
То, как она на него посмотрела, заставило Догана махнуть рукой и позволить ей делать всё, что хочет.
В ОГЕЦ-Центре её ожидали, встречали с вежливой опаской (так тоже бывает). Марлен понимала, что пока не знает, что и как ей бы хотелось изменить, кто станет её помощником, а кто — врагом. Вначале, она просто хотела… вспомнить.
Всё тот же цветок у входа, он еще больше разросся. Раньше он был почти бездвижен, но в этот раз лисице показалось, что, когда она заходила в здание, тонкие ветки потянулись в её сторону. Марлен испуганно вздрогнула, и хрупкие ветки, будто испугавшись, отпружинили в сторону.
Новых работников было намного меньше, чем она ожидала. Многих лисица помнила, и по осторожным взглядам стало понятно — её тоже помнили. Кому-то наверняка бы хотелось забыть.
У Марлен было девять лет, чтобы перестать бояться ОГЕЙ-Центра. Лисица многое пережила, и страха больше действительно не было.
Но Доган об этом не знал. Сидя на совещании, мыслями он был со своей лисицей. Те две встречи, что у него были запланированы в ЙЕГО-Центре, прошли плохо, так как он никак не мог сосредоточиться на вопросах, что ему задали, и тем более дать на них вразумительные ответы, А потому, когда ему пришло сообщение (не от нее, от помощника), что Марлен желает его видеть в ОГЕЙ-Центре, не раздумывая сорвался с места и поехал к ней.
Цветок у входа в центр, ощутив присутствие Догана, начал клониться в его сторону. Догану пришлось потратить несколько минут, чтобы непослушное ласковое растение, стремящееся разрастись по всей лицевой стене здания, успокоилось. Оно ластилось по своему хозяину и скучало по