тому времени, когда они видели каждый день.
— Извини, малыш, — прошептал Доган на родном языке, поглаживая темно-зеленые листики, — не могу тебя к себе забрать обратно, ты ведь знаешь, как сильно мне нужен.
Растение кивнуло своим красным, размером с двухметровое здание, бутоном. Они, как обычно, поняли друг друга.
Доган нашел лисицу в медицинском блоке. Она сидела на кушетке, а в углу валялся комнаты (именно валялся) медработник. Кажется, доктор… ящерр, такой же, как Доган. Один из передвижных шкафчиков с колесиками, был перевернут, лекарства, что лежали на нем, при падении разлетелись в разные стороны.
Судью охватило плохое предчувствие.
— Как ты смогла его вырубить? — Доган кивнул на доктора.
Женщина смотрела не на него, а на распахнутый шкафчик прямо по курсу, где лежали разнообразные, не очень понятные Догану медицинские приборы. В комнате было так много белого цвета, что темный костюм судьи, и красная рубашка Марлен, казались здесь почти неуместными.
— Это было не сложно, — хмыкнула женщина, рыская глазами по внутренностям распахнутого шкафчика. — Он так тебя боялся, что даже не сопротивлялся моим ударам. Я бы, наверное, и убить его смогла. Может, потом так и сделаю.
— Логично. — Догану хотелось бы сесть рядом с Марлен, но он не решился. Подумать только, он — и не решился! Остался стоять посреди комнаты, такой неуместный в этой белой кричащей чистоте.
— Что случилось, лисица?
Она на него посмотрела. Тот взгляд заставил его подобраться, насторожиться, и намного решительнее повторить вопрос:
— Марлен, что случилось?
У неё был взгляд старухи. Взгляд, упрямо направленный в сторону проклятого распахнутого шкафа.
— Меня взяли на обучение в гонщицы в одиннадцатилетнем возрасте. С тем пор, каждый месяц я проходила медицинское обследование в этом здании. Иногда я попадала на обследование в другие комнаты, к другим врачам, но чаще всего… — она похлопала по кушетке. — В последние годы я попадала именно в этот кабинет, к одному конкретному ящерру, — и кивнула на врача.
Доган теперь уже более внимательно присмотрелся к человеку без сознания. Понял, что тот — не случайная жертва лисьей агрессии, а нечто намного большее.
Крупная шея, ярко выраженный серебристый цвет кожи, впалые глаза, массивный.
— Приглянулась я ему, видимо, — хмыкнула лисица. — Проверки были каждый месяц, но… у нас же были браслеты, и далеко не все анализы нужно было брать ежемесячно. Но нет же… этот меня постоянно убеждал в том, что не верит результатам, транслируемым из браслета. Ну, как убеждал, ставил перед фактом. Видишь вон то кресло, — она указала на гинекологическое кресло в углу. — Он садил меня в него, укладывал мои ноги на подставки, и становился меж бедер. А затем… Он никогда не надевал перчатки, голыми руками прикасался ко мне, гладил, трогал.
Она смотрела на шкафчики, эта сильная беззащитная лисица.
Доган таки присел на кушетку, рядом с лисицей, но тоже на неё не смотрел. Так им было легче — не смотреть друг на друга. Он кожей чувствовал каждое её воспоминание, её тело вздрагивало в такт неприятным отрывкам из прошлого.
— Я была невинна, и это его останавливало. Но… слово невинность — оно очень переоценено. Нельзя быть невинной, хоть раз побывав в руках… этой мрази. Понимаешь, Доган, нельзя. Невинность — она в душе, а не меж ног. Я перестала быть невинной, когда впервые попала в Штольню, и меня наказали за просьбу позволить увидеться с мамой, сами же ученицы избили. Откуда же мне было знать, что иметь маму — это очень большая редкость, у многих её не было, и я своими просьбами злила этих сирот. Так злила, что они решили меня… привезти в чувство, избив.
Она обернулась к нему. В глаза — безумие.
— Я жила в твоем городе, по твоим правилам, но ты даже не догадывался, в какой ад всех нас поместил и какие непомерные права дал людям, работающим в этом центре. Все они, ящерры или земные, работники центра, нас ненавидели. Мы были известны, мы вызывали восхищение у всех жителей города. Нас знали в лицо, нам дарили дорогие подарки и приглашали на самые закрытые вечеринки. Но здесь, в стенах ОГЕЙ-Центра, мы были никем. Нас оскорбляли, нас унижали.
— Марлен…
— Оскорбляли не напрямую, но любой мог, например, на неделю вычеркнуть из рациона гонщицы мясо. Официальная причина — железа в организме слишком много, как пример, хотя на самом деле этому придурку могло показаться, что эта гонщица мало ему улыбалась, мало лебезила, или еще что-то сделала «не так». Мы об этом знали, а потому старались быть предельно вежливыми со всеми работниками ЙЕГО-Центра, проглатывали самые обидные оскорбления.
— Марлен… этого не должно было происходить…
— А Штольня… маленькие напуганные девочки, которых били за слезы. За слезы, Доган..! Знаешь, как тяжело было в детстве прекратить плакать от угроз: «Прекрати плакать, или снова ударю»? Парадокс какой, да? Я начинала плакать еще сильнее, и меня за это били. Я старалась не поддаваться, честное слово, Доган. У меня характер такой. Я училась обходить всю эту грязь. Где нужно — смирилась, где могла — шла наперекор. Я шутила, я протестовала, я тебя ненавидела… думала, что ненавижу.
Она замолчала.
— Думала, что ненавидишь, но…
Ему было важно услышать продолжение, хоть он и понимал, что ничего хорошего она не скажет. Будет еще хуже.
— Спустя годы, я понимаю, что если бы ты тогда оказался другим, если бы не втаптывал меня в свою грязь, я бы, наверное, даже не сопротивлялась. Если бы ты меня защитил от того дерьма, в котором я жила и в котором погрузла по твоей же вине — я бы сдалась. Но ты меня в тюрьму засадил, откуда меня забрала твоя жена, изнасиловал, и вернул обратно в Штольню, правда, в другую комнату переселил. Какая удача, да?! Меня по твоему приказу переодевали, и отправляли к тебе. Однажды даже таблетку приказали выпить, чтобы на вечер, который ты «забронировал», месячные прекратились. У меня весь следующий месяц потом голова болела. Но тебе ведь было плевать, да? Можешь не отвечать, Доган, мы оба знаем ответ.
Она прикоснулась к его лицу, заправила прядь за ухо. Доган медленно выдохнул. Какими желанными были её прикосновения, как сильно он в них нуждался!
— Перед тем, как выступить на Млечной Арене впервые, я представляла, каково это — прикасаться к тебе, — прокомментировала лисица. — Старалась бежать от этих мыслей, но ведь ты был так известен, о тебе все говорили, все гонщицы так тебя хотели… наверное, это и на меня повлияло, хоть я и пыталась убежать от столь нелицеприятной правды. Но даже когда ты меня выбрал — я по-прежнему не имела права к тебе прикасаться. Ты со мной спал, но я, если задуматься, в трезвом уме и не прикасалась к тебе толком… по крайней мере, по доброй воле.
— Не прикасалась…
— Чему удивляться — я так тебя боялась. А ты этому всячески способствовал. Вымещал на мне злобу за то, что нуждался во мне. Как будто бы я была в этом виновата.
— Нуждался, Марлен, еще как. И вымещал, ты во всем права, — прошептал он, а руки чесались прикоснуться к лисице, чтобы отзеркалить её движение.
Его слова её ранили. Как же сильно ранили! Он и забыл, что бывает так сложно от слов, а не действий.
— Знаешь, я когда ехала в ОГЕЦ-Центр, думала, что испытаю эйфорию, получив наконец-то возможность посмотреть на обидчиков с позиции силы. Но… когда увидела его, докторишку этого, этот кабинет, точно такой же, как несколько лет назад… у меня как будто пелена на глаза, то ли опустилась, то ли спала. Мне жаль ту юную Марлен, что выбегала из этого кабинета в слезах и бежала в какие-то тихие безлюдные места, чтобы в тишине согнать с лица слезы.
От услышанного ему хотелось выть на луну. Всё это время Доган полагал, что наделал много ошибок, но только в тот момент, в пропахшем лекарствами кабинете понял, что их, оказывается, было намного, намного больше.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Марлен?
Они оба знали ответ. «Дай мне уйти». Но Марлен промолчала, и Доган был ей за это благодарен, потому что эту и только эту просьбу он бы не смог исполнить.
— Мне нужны люди, — сказала женщина. — Ящерры, которые не испытывают к земным людям ненависти. Те, к чьим советам я бы могла прислушаться. Я хочу, чтобы это здание, — она кивнула куда-то в потолок, — не вызывало у гонщиц чувство страха и омерзения. Но сама я не смогу, нужны мудрые советчики. Такие есть?
— Я найду.
— Хорошо, — лисица кивнула. — Найди. Но у меня есть и мои личные советчики. Я хочу, чтобы они были рядом.
— Если эти люди не замешаны в массовых диверсиях — зови их в город, — ответил Доган спокойно, пристально вглядываясь в свою Марлен.
— Я поняла. Джин замешана, но она мне нужна.
— Хорошо, пусть приезжает.
— Она будет здесь в безопасности?
— Да, я даю тебе слово.
— А что касается Ароры…
— Сегодня вечером ты с ней попрощаешься, и дальше пусть делает и живет, где хочет, её никто не будет держать насильно. Захочет — пусть остается с тобой, это решать тебе и ей.
— Спасибо, — поблагодарила Марлен. За это — поблагодарила.
Они оба замолчали.
На улице в тот день было прохладно, и недобрый ветер пытался пробраться в комнату через слегка приоткрытое окно. Ему это не удавалось, но, не теряя надежды, шум он создавал знатный. Свистел, теребил бумаги, салфетки, разную мелочь.
— Я изменился, Марлен, — сказал Доган внезапно.
Она усмехнулась. Не верила.
— Думаешь, время на тебя так повлияло?
— Нет, не время. Я помню, как сильно ненавидел тебя после побега. Это хорошо, что я тебя тогда не нашел, потому что…
— Убил бы?
— Нет, никогда. Но наделал бы еще больше ошибок. Ты знала, что я пытался тебя искать?
— Конечно, об этом все знали. Меня, помниться, в первый месяц после побега даже пытались тебе вернуть, мои же соплеменники пытались, ведь ты такую награду назначил. К счастью, Вира вовремя предотвратила.
— Да, как оказалось, к счастью, — Доган устало прикрыл глаза, и надавил пальцами на глаза. — А помнишь «вскрытые» третьей станции?