Доган говорил негромко, не проговаривая, но выдыхая слова, из последних сил осаждая в себе желание перерезать Нербу глотку. Ярость, так много ярости!
— Марлен тебя ждет.
Пауза.
У Догана, казалось, сердце взорвалось от услышанного.
— Что ты сказал? — спросил он, а сам уже был готов поверить, что ослышался, что ему лишь показалось.
— Твоя Марлен тебя ждет.
— Что ты несешь!? Убирайся из моего дома, или я сам тебя убью!
Доган в одном прыжок перемахнул через стол, и навис над Нербом. Схватил его за лацканы униформы, и поднял с кресла, впритык к своему лицу.
— Как думаешь, — спросил он обманчиво-мягко, — уместна ли твоя шутка сейчас, когда я в шаге от того, чтобы тебе голову снести?
— Я привез её сюда, — пробормотал Нерб. — Она ждет тебя в моей машине, и появится, как только ты ей позволишь.
Младший из рода наблюдал, как разглаживается лицо Догана, из свирепого превращаясь в… растерянное. Доган отбросил тело Нерба назад в кресло.
Судья не верил, не желал и больше не был способен верить во что-либо хорошее. Он думал лишь о том, что еще одного обмана не выдержит, он и так держал себя в руках из последних сил. Из последних…
— Почему… почему она не зашла в дом?
— Марлен не уверена, что ты захочешь её видеть. Не смотри на меня так, Доган, она так и не поняла, как много для тебя значит.
Догану в тот момент стало физически больно. В груди будто не хватало места для всех органов, в горле застрял ком. Непривычное чувство. А где-то там, в ядре его черной души, слабым огоньком зажглась надежда.
— Пусть… пусть заходит, — сказал он, а сам присел в ближе стоящее кресло. И плевать было, что Нерб увидит его в таком состоянии. Эмоции оказались слишком сильны, ящерр был на грани.
Он смирился! Он, пятая нога, смирился с тем, что она ушла навсегда! Через боль, через отрицание, но он таки смирился, и в чудеса не верил. Поэтому, когда чудо случилось — Доган не был способен в него поверить. Он знал, как будет тяжело, если надежда окажется обманом.
— Я жду её… здесь. Пусть… пусть зайдет…
Нерб смотрел на Догана с опаской, пытаясь понять, в порядке ли тот.
— Хорошо. Я приведу её. Но… не дави на неё.
— Ты мне будешь указывать?! Веди её сюда!
Нерб ушел, а Доган уставился в окно. Он просто не знал, чего ждать от разговора с этой женщиной.
Так не бывает, чтобы вольная лиса возвращалась к своему пленителю. Сердце, израненное, кровоточащее, кричало, что это очередная ловушка. Свободная лиса никогда не вернется к своему пленителю. Никогда!
Никогда?!
Когда она вернется, когда он её встретит
Она робко замерла у порога. Его сердце остановилось.
Сделала шаг вперед. Его сердце дрогнуло, осыпалось камнями. Дрогнули все цепи и заслоны.
— Здравствуй, Доган.
— Марлен…
Она показалась ему усталой, эта маленькая лисичка.
Он показался ей опасным, непонятным, способным на любую реакцию. И все же, она к нему пришла, к своему ящерру-врагу-любовнику.
— Почему ты здесь? — спросил мужчина.
В горле пересохло, ему хотелось сказать так много, но он не знал, что говорить.
— Потому что хочу поговорить.
Смотреть на неё ему почему-то оказалось больно. В груди рвалось, билось в тисках что-то до боли прекрасное и болезненное.
— Присаживайся, — сказал ящерр, указывая на диван.
Лисица посмотрела на диван, затем — снова на Догана. Вместо того, чтобы послушаться, сказала:
— Сядь, пожалуйста, в кресло.
Она подошла к нему, положила руки ему на плечи.
— Извини, что я так… резко.
— Это… это ничего, — поспешил заверить он, млея от ощущения её рук на его плечах.
— Присядь, пожалуйста, — повторила лисица, и мягко усадила его в кресло. — Вот так, теперь разговаривать будет проще, — и усмехнулась.
Он не понимал, что всё это значит, как реагировать. Лисица снова положила руки ему на плечи, но теперь она над ним возвышалась, и смотрела ему в глаза, сверху — вниз. Он был не против, лишь бы смотрела.
Её руки грели ему плечи. Какие мягкие приятные руки.
— Я еще ни разу не приходила в этот дом по собственной воле, — сказал женщина шепотом. — Представляешь, это — впервые.
Правильно, только шепотом, думал Доган, только так и нужно.
— Я не знал…
— Да… я понимаю… внимания не обращал.
В их словах и действиях проскальзывала робость. Плевать, что оба наломали дров, сейчас и он, и она робели от малейшего движения, слабейшего вздоха. Их нервы были натянуты, как тетива струны. Они были как дети в песочнице, которых тянуло к знакомству друг с другом, но природная стыдливость не давала проявить себя.
— Но сейчас ты пришла? Почему?
Она слегка провела пальчиками по его плечам. Догану от этого действия захотелось зажмуриться — так ему стало хорошо.
— Я помню твой взгляд, когда меня сжигали, — сказала лисица, поглаживая ящерру плечи.
— Так нужно было…
— Подожди, дай мне сказать. — Она вздохнула. — Я помню, как старалась поймать твой взгляд, в глаза заглянуть. Подумать только, я была уверена, что ты меня на казнь отправил, но всё пыталась тебе заглянуть в глаза. Разве это не странно?
Доган немного подумал.
— Пожалуй, странно…
— Мы оба — странные, Доган.
Он не понимал, о чем их разговор, но не желал его прекращать. Казалось, всё хорошо так, как есть, когда её руки — на его плечах. Только так и правильно.
— Марлен, почему ты здесь?
Она усмехнулась. Этой улыбки на лице своей лисицы Доган еще не разу не видел. Робость и доброта — такой ему показалась та улыбка. С ним Марлен бывала очень разной, но робкой — ни разу.
— Потому что… ты ведь думал, что я тебя убить хотела, но… ты не мне стал мстить. Почему?
— Для тебя это так важно?
— Очень, Доган. Я должна знать.
— Что это изменит? — спросил судья. Он знал, что именно это изменит.
— Я … Доган, пожалуйста, просто скажи, — взмолилась усталая лисица, — почему ты меня отпустил?
Он смтрел на неё — и не мог насмотреться.
— Потому что не хотел причинять тебе еще больше боли. К тому же… тебе ведь тоже было за что мне смерти желать. Я… не забыл, Марлен, как когда-то к тебе относился. Тебе было за что мне мстить. Я думал, что ты меня ненавидишь, и решил оступить.
— Но, — возразила женщина, — тот Доган, которого я знала, ни за что бы не поступил столь… он бы мстил, он бы наказывал. Ты же… ты позволил мне уйти.
— Позволил, — задумчиво повторил Доган, его руки потянулись к её рукам, сжали ладошки, что покоились на его плечах. — Я не желал тебе зла. Лисица, ты не понимаешь, как сильно я сожалею…
Оба были будто под действием какого-то дурмана. Как два разлученных призрака, что бесконечное количество лет скитались по планете, в одиночестве, тоскуя по прошлому и оплакивая настоящее, и наконец-то смогли воссоединиться.
— Доган… а что, если я скажу, что вернулась к тебе?
Он рассмеялся. Марлен, очарованная, вслушивалась в этот смех.
— Я тебе не поверю, — ответил мужчина.
— Почему же?
— Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Женщина осторожно присела мужчине на колени, и обвила руками его шею. Она смотрела ему в глаза, что-то там выискивала. Он не знал, что именно, на очень надеялся, что таки найдет.
— Я приняла решение, и ты будешь вынужден с ним смириться.
Когда она останется, когда он раскаялся
Он был готов к чему угодно. В груди неприятно кольнуло: это была тоска. Ящерр предвидел нечто плохое.
— Доган… ты бы хотел, чтобы я была рядом с тобой?
Он вздрогнул. Вздрогнула душа, трепыхнулось сердце.
— Что?
Женщина повторила вопрос. Но Доган просто не желал верить, что услышал всё правильно. Он обхватил ее талию руками, крепко сжал это родное желанное тело.
— Марлен, ты ведь знаешь, ты не можешь не знать…Если это шутка…
— Это не шутка, и не игра, — заверила женщина. Она была взволнована, но совсем не напугана, хоть и сидела у него на коленях.
— Если ты меня боишься — не стоит, я не буду тебя преследовать, — решил пояснить Доган. — Ты можешь выйти из этого дома, из города, и уехать, куда тебе захочется. Я больше не буду тебе вредить, не буду по твоему следу никого пускать.
Какое-то время она молча на него смотрела, а затем положила голову ему на плечо.
— Это хорошо, что не будешь, — отозвалась Марлен устало, ее дыхание щекотало ему шею. — Мне так надоело чувствовать себя дичью.
Не удержавшись, Доган осторожно, боясь спугнуть, погладил её волосы. Это было так интимно и так хорошо, что у него руки дрожали.
— Марлен… ты не знаешь, как мне жаль.
— Я… я боялась тебя, Доган, — прошептала женщина. — Даже когда ты уверял, что любишь, в глубине души я продолжала видеть в тебе врага. Но теперь… твои поступки говорят сами за себя. Мы можем ненавидеть Виру, но правда в том, что именно она открыла тебе глаза на то, кто я такая, научила относиться ко мне с уважением.
Марлен чуть-чуть отстранилась, и заглянула Догану в глаза.
— И благодаря этой так называемой казни, я тоже увидела тебя другим. Теперь я знаю, что, что бы ни случилось, ты не позволишь себе переступить грань.
— Марлен, не позволю, — его руки снова потянулись к её волосам. Ему хотелось гладить её, целовать, быть с ней и в ней. — Ты не понимаешь, насколько ты мне дорога.
— Тогда… давай попробуем еще раз?
Её сердце билось как сумасшедшее. Его — тоже. Кохт, который земные люди называли хвостом, дрожал, что было верным признаков волнения.
— Марлен… Марлен… ты не понимаешь, что говоришь — шептал он взволнованно. — Ты столь многого не понимаешь…
Финальные титры
— Я попробую понять. Доган… я не знаю, какой будет жизнь с тобой, но теперь мне будет значительно легче.
— Ты останешься со мной?
— Если ты позволишь — останусь.
Он слегка прикоснулся к ней, и погладил по волосам. В этом жесте была нежность — самая живая, самая насыщенная. Она приняла эту ласку, впервые — не выстраивая внутренние барьеры.