Оксанка, похоже, такой вариант развития событий не рассматривала, а потому слегка опешила, даже рот приоткрыла.
– Ах ты ж… – прошипела она, комкая очередную салфетку. – И ведь ты права – такое вполне может быть… господи, ну, почему мне всегда попадаются такие козлы, а?! Неужели я никогда не найду мужчину, который будет только моим? Почему я должна непременно делить его с кем-то? Зачем я вообще к нему вернулась?
Мне стало скучно – дальнейший текст я могла произнести вместо нее и не сбиться ни в единой фразе. Оксана обожала себя жалеть, делала это вслух, громко, с разными эпитетами и цветистыми выражениями, чем порой доводила себя до настоящей истерики. Меня эти концерты уже давно не впечатляли, а, напротив, утомляли и вызывали раздражение. Взрослая женщина, а ведет себя как малолетняя глупая школьница, впервые влюбившаяся в физрука.
– Зря, боже мой, зря я вернулась! Ведь он меня снова обманет… сценарий готов, он его с собой забрал… – причитала Оксана, закрыв лицо ладонями.
В дверь просунулась голова Матвея, он показал глазами на рыдающую Оксанку и вопросительно уставился на меня. Я покачала головой и осторожно махнула – мол, иди, сама справлюсь. Муж аккуратно закрыл дверь. Теперь наверняка сам не рад, что поддался на Оксанкины уговоры.
– Ни денег, ничего… опять ничего, опять к Севке ползти побитой шавкой… не могу так больше, не могу… все врут, все подлецы…
– Наверное, тебе стоило один вечер посидеть за чашкой кофе или бокалом вина с бывшим, к которому вернулась зачем-то, чтобы понять наконец, почему же все-таки вы расстались в первый раз, – сказала я, не очень рассчитывая, впрочем, на понимание.
Оксана убрала ладони от зареванного лица с поплывшей тушью под глазами и проговорила:
– Наверное… но он… ты ведь знаешь, как меня просто уговорить на что-то… я просто не умею не верить мужчинам, я запрограммирована на другое… мужчина сказал – мужчина сделал…
– Ксюш, ну это мужчина. А твой Колпаков… ну, какой он мужчина, это же недоразумение просто.
Я подсела к ней и обняла. Как бы зла я ни была на подругу за ее легкомыслие, но видеть, как она убивается по человеку, на которого даже плюнуть жалко, мне было невыносимо.
– Ксюш… не надо плакать. Надо собрать свои вещи и вернуться домой.
– А Севка? – пробормотала она.
– Ну, придумаем что-то… мне тебя учить?
– Стыдно, Деля… так стыдно… ведь я как идиотка ночи напролет строчила ему этот сценарий, который у него никак не шел, я все линии выправила, всех героев довела до ума, чтоб картонными фигурами не выглядели, каждому целую историю придумала… – всхлипывала подруга, – и он, сволочь, восхищался, руки мне целовал, на коленях ползал… говорил, что я его спасла, что он все сроки пропустил… не может разорваться на два фронта – и снимать, и писать… и ведь уже тогда знал, что кинет меня снова… снова – ни денег, ни работы, ни мужика… когда ж это кончится…
– Все, хватит. – Я похлопала ее по спине. – Успокаивайся. Останешься у нас?
– Нет… поеду…
– Куда поедешь? С ума сошла?
– Домой… к Севке… – прорыдала Оксана мне в плечо. – Скажу, что у тебя в клинике лежала…
Это мне не очень понравилось, но ничего другого сразу на ум не приходило, чтобы замаскировать пару недель ее отсутствия. Никогда прежде я не позволяла ей прикрываться мной или моей клиникой, считая это для себя неудобным – как потом Севе в глаза смотреть? Но сегодня, кажется, придется пересмотреть это правило.
– Хочешь, мы тебя проводим?
Она замотала головой:
– Нет, Деля. Спасибо. Я сама должна… ты только, если что, подтверди, что я у тебя лежала, ладно?
– Подтвержу, – улыбнулась я.
– И еще… Деля, ты меня прости за тот разговор, а? Мне так обидно стало… вот я и…
– В другой раз думай, что говоришь. Я ведь тоже обидеться могу, что я – машина бесчувственная, что ли?
Мы проводили ее до такси, и Оксана уехала, а Матвей, обняв меня за плечи, виновато проговорил:
– Дель, ну, я ведь не знал…
– Это, поверь, к лучшему. Завтра у тебя консультационный день, ты не забыл?
– Не забыл. Идем домой, надо ложиться.
…Всю ночь мне снился сверкающий плешью Колпаков, размахивающий папкой со сценарием, и из нее сыпались герои в виде фанерных фигурок.
Оказывается, здесь, чтобы к тебе кто-то приехал, нужно сперва подать список посетителей врачу, он выписывает пропуска, а старшая сестра выносит их к шлагбауму. Мой список оказался, наверное, самым лаконичным из всех, что здесь подают. Одна фамилия – Светкина. Больше у меня никого нет.
Она приехала в понедельник, специально взяла отгул, чтобы добраться за город. Мы вышли прогуляться, но начался дождь, и пришлось укрыться в «зимнем саду», куда, конечно же, мгновенно переместились из парка все клиенты с посетителями. Осень выдалась дождливая и мрачная, и мое и без того подавленное настроение все время только усугублялось. Сколько я буду торчать в этой клинике? Я даже поговорить ни с кем не могу – все друг друга сторонятся, кто в повязках, кто еще без, но старательно маскирует изъяны внешности. И только я не прячу лицо и если и опускаю голову при виде встречного человека, то только на всякий случай, вроде как страхуюсь.
Светка привезла новости еще более удручающие. Гараж мой, который я так рассчитывала продать, тоже сгорел. Такое ощущение, что на меня открыл охоту пироманьяк…
– Я пробила брошь по интернету, – шепотом сказала я, наклонившись к Светкиному уху.
– И что? – сразу насторожилась подруга.
– Похоже, я на самом деле крепко влипла… последний владелец как-то связан с тем, что тут в девяностые творилось, потому что купил ее на аукционе в Англии за огромную сумму. Сама подумай, у кого в те годы такие деньжищи водились…
Светка прикрыла ладонью рот:
– Черт возьми… что же делать? Если она такая дорогущая, тебя определенно в покое не оставят. Кстати, – вдруг вспомнила она и выпрямилась. – Старикан звонил моей маме, наводил справки.
– Какие? – помертвев от ужаса, выдавила я, хотя отлично понимала – какие…
– О том, с кем я вожу настолько близкие знакомства, чтобы могла привести к нему в квартиру. Старый хрыч…
– А Илана Григорьевна что?
– Ну, мама – кремень. Понятия, говорит, не имею, Света взрослая женщина, не отчитывается мне, с кем дружбу водит. Только вот я что думаю – он просто подтвердить догадку звонил, потому что вычислили тебя, пока мы от него домой ехали да в гостиницу сбегали. Квартира-то в ту же ночь полыхнула.
– Я думаю, что это кто-то из прежних кредиторов. Или кто-то из маминых дружков по покеру… а рано или поздно меня и здесь найдут.
– Слушай… – Светка вдруг сняла очки, что сделало ее лицо каким-то беспомощным, – а ведь покер… твоя мама могла брошь эту выиграть.
– Выиграть? Ты с ума сошла…
– Нет, Надя, погоди! – возбужденно зашептала Светка, покручивая очки в руках. – Кто-то мог расплатиться этой брошкой, не понимая ее цены! И вот еще что… ты сказала, что нашла и брошь, и деньги, и записную книжку в одном месте, так? – Я кивнула. – Вот! А прежде книжка лежала в столе?
– В столе, – не совсем понимая, к чему клонит подруга, повторила я.
– Тогда как она оказалась в компании вещей, явно не принадлежавших твоему отцу? Да еще спрятанной в книжном шкафу в муляже книги? Не понимаешь?
– Не совсем…
Светка вскочила и, водрузив очки обратно на кончик носа, проговорила, глядя мне в глаза:
– Надя, твоя мама это выиграла и спрятала. А в книжке есть какая-то запись, сделанная не твоим отцом, понимаешь? Там есть что-то, от чего она хотела тебя оградить. Я в этом уверена.
– Оградить?! Светка, прекрати! – взмолилась я, хватаясь за голову. – Ты серьезно думаешь, что мама позаботилась обо мне? Заложив перед этим квартиру и наделав долгов?
– Ты сама сказала – эта брошь страшно дорогущая и вполне могла бы покрыть все долги! – не сдавалась Светка.
– Тогда зачем она спрятала это так, что я в жизни не нашла бы, если бы не случайность, а?
– Она, скорее всего, надеялась сама как-то со всем разобраться, – не очень уверенно произнесла подруга.
– Тогда зачем под машину бросилась, если имела возможность все решить? Нет, Светик, мне кажется, тут все иначе. Она эту брошь у кого-то просто украла, – произнесла я и вдруг заплакала, уткнувшись лицом в колени. Говорить такое о матери оказалось невыносимо больно, у меня горело все лицо, а тело словно иголками кололи – настолько физически невыносимы были собственные слова. Мама, моя мама, которую я очень любила, хоть и была ближе к папе… неужели она смогла совершить такое? А если нет – мне же не будет прощения за то, что я посмела так о ней подумать…
Светка в ужасе молчала, моргая глазами за стеклами очков. Она, конечно, мне не верила, да я и сама не верила себе, не хотела верить. Но факты, факты…
– Нет, Надя, – проговорила наконец подруга, – я думаю, что ты все-таки ошибаешься. Просмотри записную книжку, это ведь не сложно, да? А почерк отца ты сразу отличишь от чужого.
Не знаю, почему она так настаивала на своей версии, но я невольно уцепилась за нее тоже – очень хотелось оправдать маму хотя бы в собственных глазах. Потому я молча покивала головой – собственно, я ничего не потеряю, если вечером полистаю книжку, спрятанную под ящиком тумбочки.
– Надюшка, мне пора, – извиняющимся тоном произнесла Светка, – пока до поселка, пока доеду…
– Конечно… идем, я тебя до шлагбаума провожу, дождь вроде поутих.
Вернувшись в палату, я заперла дверь, переоделась в пижаму и забралась в постель, решив, что на ужин сегодня не пойду. Меня слегка знобило – то ли простыла, то ли нервное, но руки ходили ходуном, а тело то и дело сотрясала мелкая дрожь. Я закуталась в одеяло, вынула из-под ящика книжку и углубилась в изучение страницы за страницей. У папы был красивый, каллиграфический почерк, я хорошо его знала – именно папа подписывал мои дневники и писал записки в школу, если я оставалась дома. Фамилии, номера телефонов – возле некоторых поставлены крестики, наверное, этих людей уже нет в живых. Папа записывал понравившиеся цитаты, их было довольно много, и я невольно зачиталась, забыв, что именно ищу в записях. Внезапно на одной из страничек я наткнулась на стихотворение: