Закончив задавать вопросы, я встала, поблагодарила Игнатюка за ответы и собралась уходить, напоследок еще раз скользнув глазами по той самой третьей полке. Нет, мне не померещилось – там точно есть пространство, тогда как все остальные полки набиты плотно. И еще эта оговорка про племянника… Что-то здесь не так.
– Я не пойду вас провожать, прошу меня извинить, должен сделать важный звонок, – сказал Игнатюк, вставая из-за стола. – Юля откроет вам входную дверь. Всего хорошего, Надежда.
– Я пришлю вам текст на согласование.
– Не нужно, я вам доверяю.
А вот это показалось мне странным. После того как наш портал довольно резко высказался на тему его прошлого, я бы каждую статью, где упоминалось мое имя, штудировала бы лично на предмет несоответствий. А он отказался.
Я попрощалась и вышла, но, закрыв за собой дверь, невольно вспомнила поход к ювелиру и то, как Светка вернулась, чтобы подслушать, кому он будет звонить. Не знаю, с какой целью это сделала, но я не сразу пошла к лестнице, а, прижавшись ухом к двери, затаила дыхание.
– Максим? – раздался сиплый голос Игнатюка. – У меня сегодня была журналистка из «Новостей города», Краснова Надежда. Ты проверил бы, чем дышит. Да уж больно глазами по сторонам шныряла. Я наживку кинул, она заглотнула, а потом все озиралась, рассматривала. Как бы чего снова не вышло, хватит с меня этого идиота Игнашеньки. Телефон я продиктую.
Поняв, что больше ничего интересного не произойдет, а на меня объявили очередную охоту, я быстро спустилась по лестнице, нашла дверь и без помощи Юли выскочила на улицу, стараясь поскорее оказаться как можно дальше от этого дома.
Постоянно копаться в прошлом – все равно что ехать в транспорте спиной вперед. Не видишь перспективы, не различаешь происходящего, только вглядываешься в то, что уже никогда не повторится. Но приходится делать это, пока живы призраки этого самого прошлого. Игорь злился на себя за то, что не смог преодолеть внутренний раздрай, не смог взять себя в руки и вызвал гнев Аделины и наверняка подозрения. Ну а как еще реагировать, когда человек то и дело пытается спихнуть одну и ту же операцию? Ведь Драгун была права, говоря об этом. Но Игорь не мог сказать ей, что вид подготовленной к разрезу женской грудной клетки вызывает в нем ассоциации, с которыми он ничего не может поделать.
После смерти отца в доме поселилось что-то такое, от чего Игорю постоянно хотелось убежать. Он начал заниматься футболом – только чтобы как можно меньше находиться в одном помещении с матерью.
Она не обвиняла, нет – напротив, проявляла чуткость и какую-то, пожалуй, чрезмерную заботу, словно старалась оградить Игоря от его же мыслей.
– Ведь ты же чувствуешь вину, – твердила она, проверяя, хорошо ли он завязал шнурки кроссовок. – Ты такой ранимый, сынок, такой нежный, тонкий – ты не можешь не чувствовать. Но не терзайся, в произошедшем с папой нет твоей вины.
И Игорь от этих слов чувствовал себя убийцей – словно взял нож и вонзил в отцовскую грудь. Он стал плохо спать ночами, потерял аппетит, забросил футбольную школу, где его считали подающим надежды. Тогда он переместился в городскую библиотеку, засиживаясь там до закрытия в окружении книг по биологии, химии и медицине.
Дома становилось все невыносимее – мама вдруг сделалась до сумасшествия педантичной, аккуратной, с маниакальной страстью следила, чтобы ничего не валялось, а каждая вещь была на своем месте. Она натирала полы и окна, беспрестанно вытирала несуществующую пыль, мыла, скребла, чистила – превратила дом в стерильную капсулу, и Игорь все время ждал, когда же она установит камеру для дезинфекции на лестничной площадке.
Она уволилась из школы, работала только в поликлинике, и там ее, наверное, обожали за маниакальную чистоплотность. Денег не хватало, Игорь до школы разносил газеты, а после – бегал с разными флаерами, раздавая их на трамвайных и автобусных остановках. Это приносило мало денег, но зато давало законные несколько часов отсутствия дома.
Школу он окончил довольно средне, но в институт поступил, удивив и директрису, и учителей, которые не возлагали на него больших надежд. Однако Игорь получил высшие баллы по всем предметам на вступительных экзаменах и был зачислен на первый курс лечебного факультета. Учился он истово, одержимо, пропадал в анатомичке и библиотеке, занимался в научном студенческом обществе и настроился получить во что бы то ни стало красный диплом. Он отказывался от вечеринок, устраиваемых однокурсниками, зато устроился работать санитаром в приемный покой больницы и теперь после учебы три раза в неделю бежал на ночные дежурства. Мыл полы, помогал транспортировать больных, убирал кабинеты и приставал с вопросами к медсестрам. На втором курсе он уже умел мастерски находить любую вену и попадать в нее иглой с первого раза, знал множество манипуляций и охотно подменял ночами девчонок, выполняя за них всю сестринскую работу. На третьем курсе, после практики, ему предложили стать медбратом, а через полгода заведующий кардиологическим отделением, заметив способного и целеустремленного студента, перевел его к себе в отделение. На пятом курсе Игорь впервые ассистировал на замене сердечного клапана и потом неделю ходил как под кайфом от нового ощущения. Он понял, что может, действительно может помогать людям с больным сердцем. Это так окрылило его, что он твердо понял – его путь отныне связан только с кардиохирургией. Он читал труды всех известных специалистов в этой области, боготворил Лео Бокерию и мечтал хоть однажды оказаться в его институте. Интернатуру и ординатуру он проходил в своем отделении, там же остался и врачом – заведующий ни в какую не хотел с ним расставаться.
И только мать…
Пожалуй, это был единственный человек, который не верил в то, что у Игоря получится. Она скептически поджала губы, когда он принес ей экзаменационный лист с одними пятерками, когда показал зачетную книжку со сданной все на те же пятерки первой сессией, как потом с таким же выражением лица встречала любой его успех. И в ее глазах он видел только одно – в глубине души она все так же обвиняет его в смерти отца, хотя вслух продолжает говорить обратное.
– Ты не должен делать то, что тебе не близко, только потому, что хочешь загладить вину, – то и дело повторяла мать, когда Игорь с увлечением начинал рассказывать ей о своих успехах. – Ты должен найти свой путь, а не искупать вину, принося собственную жизнь в жертву.
От этих слов Игорю хотелось биться головой о стены, зажимать уши и зажмуривать глаза, только чтобы не слышать, не слышать… По ночам снился отец – он садился на край кровати, брал его за руку и молча смотрел в глаза, а Игорь вскакивал в поту и долго не мог унять отчаянно бьющееся сердце. После таких ночей особенно не хотелось видеть мать.
Когда появилась Надя, Игорь немного оттаял, словно жизнерадостная девушка дала ему какой-то толчок к новому этапу в жизни. С ней было интересно, они ходили в кино, потом бурно обсуждали, даже ссорились, но это было как-то легко и приятно.
Через год Игорь предложил Наде жить вместе, надеясь, что ее присутствие заставит и маму встряхнуться. Но он ошибся. Мать Надю невзлюбила, хотя вслух никогда ничего не говорила. Но Игорь видел демонстративно закрытую дверь ее комнаты, то, как она под любым предлогом отказывается садиться вместе за стол, как старается, чтобы даже ее полотенце висело как можно дальше от Надиного, а зубная щетка не находилась в одном стакане. Она завела отдельное мыло, стала уносить свою чашку в комнату, чтобы, не дай бог, Надя не посмела налить в нее чай или кофе. Игорь злился, но Надя, казалось, ничего не замечала, потому он тоже молчал и замечаний матери не делал. Но он вдруг поймал себя на том, что ему снова стало тесно дома, и он, уже ординатор, стал пропадать в больнице, а дома сразу после ужина утыкался в очередной журнал со статьей по кардиохирургии. Надя терпела около полугода, но потом в один день без разговоров, разборок и упреков собрала свои вещи и переехала домой, к матери. Игорь так и не понял, жалел ли он об этом, зато мать переменилась – Игорек внезапно стал самым талантливым, самым способным, самым-самым… Она снова начала душить его любовью, как в тот год, когда умер отец, и это было совсем невыносимо – взрослый мужчина, он не желал отчитываться в каждом шаге и жить под неусыпным контролем. Домой хотелось все меньше, и все свободное время Игорь посвящал изучению проблем кардиохирургии. Подобное рвение даром не прошло – его техника все совершенствовалась, мастерство росло, операции, которые ему доверяли, становились все сложнее. Но внутри все время расширялась черная яма, в которую проваливалась та жизнь, которая могла бы быть. Достигая успеха в профессиональной сфере, Игорь становился все более одинок и замкнут.
Похоже, Матвей всю дорогу до дома переживал новые эмоции, потому что молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, убегавшую под колеса машины. Я сидела рядом и старалась даже не шевелиться, чтобы не спугнуть это его состояние. Может быть, мне все-таки удастся возродить в нем прежнюю страсть, вернуть ему то, что он, как ему ошибочно кажется, потерял после ранения. Для меня не было бы подарка дороже.
Молчал Матвей и дома, приняв душ и усаживаясь за стол ужинать. Это молчание начало меня тревожить. У Матвея всегда была привычка после операций прокручивать их ход в голове, сомневаться и подвергать внутренней критике каждое свое движение. Он всегда считал, что мог бы сделать лучше, чище, менее кроваво, наложить более аккуратный и тонкий шов, хотя в этом как раз ему вообще не было равных – своими отнюдь не маленькими руками он делал такие нежные стежки, что меня охватывала белая зависть.
Но сегодняшнее молчание становилось просто невыносимым, я вдруг начала чувствовать вину за то, что фактически поставила Матвея перед сложным выбором и заставила сделать то, чего он при других условиях делать бы не стал.
– Матвей… – убирая со стола после ужина, начала я, тщательно подбирая слова. – Я хотела извиниться…