Мы паркуем машину в городке и отправляемся в путь.
Глядя на пустынный пейзаж вдоль Ист-Лин-ривер, я кое-что вспоминаю…
– В издательстве возникло предположение, что ты собираешься меня где-нибудь здесь убить.
– Похоже, у вас сложились на редкость интересные представления обо мне. Даже интересно, что мой редактор про меня рассказывает.
Я бросаю на него невинный взгляд, надеясь, что он не заподозрит о существовании еще одного предположения о том, чем мы с ним будем заниматься.
Русло реки каменистое, поэтому во многих местах есть пороги и небольшие водопады. Бо́льшую часть времени мы молчим, и, как ни странно, здесь, на природе, это совсем не так неуютно, как было бы в машине.
Один раз Брин обращает мое внимание на двух цапель, ловящих рыбу в более глубоком месте реки. И несколько раз протягивает мне руку в особенно труднопроходимых местах извилистой прибрежной тропы. Для влажной почвы у меня не очень подходящая обувь, и он это заметил. Так я ищу себе оправдание, что принимаю его помощь, хотя обычно предпочитаю справляться со всем самостоятельно.
– Не думал, что здесь такая нелегкая дорога, – извиняется Брин, когда в очередной раз поддерживает меня, чтобы я могла преодолеть топкое место.
– Все в порядке, – выдыхаю я, и в следующий момент вновь вцепляюсь в его руку, потому что поскальзываюсь и чуть не падаю.
Брин реагирует молниеносно и не дает мне свалиться, обхватив другой рукой за талию. Но тоже поскальзывается, и ему еле удается удержаться, чтобы мы оба не упали со склона.
– Может, лучше вернуться? – спрашивает он, убеждается, что я снова твердо стою на ногах, и лишь тогда отпускает.
Я качаю головой и иду мимо него дальше в гору.
– Запомни: я не из тех женщин, которые останавливаются на полпути и поворачивают назад.
– Я вообще еще не встречал такой женщины, как ты.
Я оборачиваюсь, но, судя по выражению лица Брина, это не оскорбление и не ирония.
– То есть такую, которая настолько плохо справляется со своей работой, что становится интересно, кто ей такое дело доверил?
Просто не могла удержаться и не вспомнить это, особенно потому, что не очень понимаю, как воспринимать его комплимент.
– Ты будешь вечно обижаться на меня за это, да?
– Вполне возможно.
Мы идем дальше и через некоторое время пересекаем мост.
– Ты ведь тоже пишешь? – интересуется Брин.
– Нет-нет. Я пыталась, но у меня ничего не вышло с… – Я не договариваю, увидев его изумленный взгляд. – Что тебя так удивляет? Не каждый человек, который любит книги, должен их писать.
– Мы сейчас говорим не обо всех, а о тебе.
Мне немного льстит, что он считает меня способной писать. Каждый в нашей отрасли знает стандартную отговорку: «Если бы у меня было время, я бы тоже написал книгу».
Как будто это очень просто и не зависит от таланта. Но мой опыт говорит об обратном.
– Меня больше волнует, как работают вещи. Или люди. Или просто тексты. Мне нравится анализировать, я вижу, в чем суть, и мне нравится, если я могу сделать что-то хорошее еще лучше.
Брин останавливается, чтобы завязать шнурки, и я какое-то время его жду.
– А ты уже поняла, что я за человек и как я функционирую?
Он еще сильнее затягивает узел идеально завязанной петли.
– Отчасти да, – признаю я.
– Интересно: я простой узел или сложный?
Я смеюсь, и мы идем дальше.
– И то и другое. Ты часто говоришь и действуешь необдуманно – то есть все довольно просто, если ты раздражен.
– Так же как и ты.
Так же как и я.
– Но твои мысли и твоя жизнь кажутся довольно сложными.
– Этого я не могу отрицать.
Мы добираемся до той части круговой тропы, которая проходит вдоль изрезанного побережья. Отсюда открывается прекрасный вид, и я удивляюсь, почему так редко выбираюсь куда-нибудь, ведь из Оксфорда можно легко доехать до подобных мест.
– Что чувствует твое разбитое сердце? – слышу я свой вопрос, хотя меня это не касается и не должно интересовать.
Брин смотрит на море. Небо чистое, и на горизонте вырисовывается побережье Южного Уэльса.
– Оно не разбитое.
– Замороженное? Окаменелое?
Я не должна шутить по этому поводу – в конце концов, я знаю, как сильно он переживает, что бы там у него ни случилось.
– Скорее, чуть не лопнувшее от разочарования. Если выражаться поэтично. – Брин фыркает. – Раньше я не верил, что кто-то из ближайшего окружения способен так тебя ранить, как Мэй меня.
– Конечно, у меня была другая ситуация, но я так же думала про своего отца.
– Не такая уж и другая. Просто, надеюсь, с лучшим исходом. И как у тебя дела с этим?
– Пока не очень понимаю. Мы хотим на днях еще раз встретиться. Но я боюсь проявить слабость и снова начать чего-то от него ожидать.
Навстречу нам идет пожилая дама с биглем, и мы ее пропускаем.
– Не вижу здесь ничего общего со слабостью, – пройдя несколько метров, Брин возобновляет разговор. – Твое желание полностью прекратить с ним общение я считаю более слабым. Надеюсь, мне позволено так сказать, потому что я сам тот еще блокировщик контактов.
Сразу после этих слов я использую возможность вернуться к его истории.
– Кстати. Ты никогда не чувствовал необходимости рассказать своим родителям, что ты писатель?
– Мой отец однажды назвал меня любимцем публики, – говорит Брин. – Сказал, что все мои действия обязательно привлекают ко мне внимание. Я не хочу, чтобы мое писательство подтвердило его правоту.
– У тебя дар привлекать внимание? На самом деле это довольно полезный дар!
Он протестующе ворчит:
– Я тоже долго так считал. Но потом это стало моим личным адом. Могу я открыть тебе секрет?
– Я его никому не выдам. При условии, что ты будешь придерживаться моих предложений по редактуре.
Он усмехается, но тут же снова становится серьезным:
– Я не хотел, чтобы «Шрамы прошлого лета» оказались бестселлером.
– Брин! – Я ударяю его кулаком по плечу. – Ты не должен говорить такое своему редактору!
На долю секунды он касается моей руки, так коротко, что мне это могло и показаться.
– Я сказал это женщине, которая никогда не останавливается на полпути.
На протяжении всего спуска обратно к машине я размышляю, как можно добиться успеха против своей воли – и почему Брин с таким доверием рассказывает подобное именно мне.
Глава 24Чтение – это как прикосновение
Посреди ночи я просыпаюсь. Кровать рядом со мной пуста, и в голове сразу возникает водоворот мыслей: он ушел? Что, если я больше его не увижу? И никогда не узнаю, кто он такой? Можно ли было заметить какие-нибудь признаки того, что он собирался исчезнуть?
После возвращения из Линмута мы провели весь день сидя на террасе и занимаясь рукописью, потом похолодало, мы перебрались в ресторан отеля и еще немного поработали. Затем, как и в первый вечер, мы по очереди сходили в ванную комнату, после чего выключили светильники и почти официальным тоном пожелали друг другу спокойной ночи.
В следующий момент мой ищущий взгляд падает на фигуру у окна.
Брин стоит ко мне спиной. Опираясь на подоконник сжатыми кулаками, он вглядывается в темноту, которая здесь, в сельской местности, чернее самой ночи. Наверное, уже далеко за полночь, освещение в отеле выключено.
Что-то в его позе заставляет меня спустить ноги с кровати, встать и подойти к нему.
Хотя он наверняка слышит мои шаги, он не двигается с места.
– Брин…
Я хочу поднять руку и положить ее ему на плечо, но в этот самый момент он резко поворачивается ко мне, и пальцы попадают ему в живот. Большим пальцем я ощущаю теплую кожу между поясом шортов и рубашкой.
«Ты хотела спросить его, все ли с ним в порядке. Так сделай это! И еще убери, черт возьми, свою руку – прямо сейчас!»
Меня охватывает дрожь, которая проникает в мой голос и в эту странную просьбу:
– Вернись в постель.
О нет. О нет-нет-нет! Будто я имею право так говорить. Отвлекать его от раздумий, потому что ему явно что-то не дает уснуть.
«Возвращайся в постель, дорогой».
Кажется, я покачнула первую костяшку домино. Если она упадет, то собьет все, и это будет не остановить.
Домино? Разве этого не было в рукописи? В сцене поцелуя?
Брин берет меня за запястье и мягко, но решительно убирает мою руку с живота:
– Ладно. Нам действительно пора снова прилечь.
– Хорошая мысль.
Это действительно так. Хотя у меня самой сейчас в голове совсем не хорошие мысли. Нет ни одной хорошей. Только очень, очень плохие.
Брин возвращается к своей половине кровати, а я к своей. И думаю, стоит ли мне вообще снова накрываться одеялом.
Потому что от моих плохих мыслей мне ужасно жарко. И все же я натягиваю одеяло до самой шеи, понятия не имея зачем, просто это как-то безопаснее.
От Брина ни звука. Я даже не слышу, как он дышит.
Наверное, минуты три или четыре я напряженно вслушиваюсь в темноту, потом как можно тише поворачиваюсь к нему и вздрагиваю от неожиданности. Он лежит лицом ко мне, гораздо ближе, чем я предполагала, и смотрит на меня.
Это уже чересчур. Не задумываясь, я придвигаюсь к нему… немного, а потом еще немного. Я уже представляю, как Брин сейчас тоже прижмется ко мне, и почти ощущаю это горячее прикосновение…
– Клио.
Он пытается оттолкнуть меня, и я вдруг чувствую его руки на задней стороне моих бедер, там, где заканчиваются мои короткие пижамные штаны.
У меня вырывается негромкий протяжный стон, которого я еще никогда от себя не слышала. Этот звук будто говорит: «Внимание, я теряю над собой контроль».
– Думаю, мне лучше выйти в коридор, – бормочет Брин, но каждое его слово говорит о том, что он этого не хочет.
Он хочет остаться.
И я хочу, чтобы он остался.
Наши желания совпадают.
Когда я сильнее к нему прижимаюсь, он резко втягивает воздух.
– Клио, – снова произносит он, словно я – это все, о чем он может говорить и думать. Будто для него сей