еред входом оказалось информационное табло, под ним небольшая полянка, уголок дикой природы с искусственным водопадом. Двойная лестница на второй этаж. С одной стороны лестничного пролета кассы, с другой – зал ожидания с рядами кресел и вывесками магазинов и ресторанов. Мужчины и женщины, одетые по местной моде, в очереди возле касс, в зале ожидания, на лестнице – живет колония, отметил Прошин.
Теперь Прошину предстояло занять место в воздушном судне (по земным меркам, местные летуны относились к региональным узкофюзеляжным самолетам – но колонии хватало) и лететь до города, носившего гордое название Москва. Москву построили лет сорок назад, в месте, где горы единственного континента планеты расступались, образуя долину, рассекаемую рекой с севера на юг. Река служила транспортной артерией, сообщавшей промышленные центры севера с житницей региона и далее, городом и портом Корк-Си на юге – неспешные баржи тащили коммерческие грузы, редкие теплоходы везли туристов. Сеть дорог внутри долины обслуживал колесный транспорт, воздушный коридор связывал Москву со столицей и архипелагом Королевы Виктории, здесь же, в пригороде, находился кампус университета Симпсона, где Прошина ждал – дождаться не мог профессор Джангулян.
А Прошин… опоздал. Опоздал – смеялись цифры на табло, опоздал – смеялись глаза людей в аэровокзале, походя разглядывавших здорового парня в синей пижаме, сине-зеленом халате и больничных чунях на босу ногу. Иван оглянулся: предстояло где-то провести ближайшие двадцать часов… переодеться…
Под лестницей, чуть не касаясь перил, крепилась вывеска, целый баннер с изображением девушки, подтягивающей на свои весьма выразительные формы джинсы под наблюдением мощного парня в джинсах же. «Jeans&Short» – горели буквы под задними карманами джинсов девицы и мощным предплечьем ее кавалера. «Jins&Shot», весело помаргивали буквы рядом, и невероятно фигуристая и столь же блондинистая барышня в прозрачнейшей маечке да рваных шортиках (джинсовых) протягивала посетителям бутыль с надписью на этикетке «Jin», а в правой руке красотки дымился огромный револьвер. Еще путникам предлагалось посетить большой магазин самообслуживания, работал салон красоты («Перукарня» – надо же…), вывески с иероглифами – магазин или китайский ресторан…
Блокгаузы первых колонистов собирались из типовых деталей. Укрепленные стены, потолок, мощный пол с креплениями, способными забуриться в скалу, мебель, пищеблок, даже посуда в комплекте. Никоим образом жилища первопоселенцев не напоминали избушки золотоискателей на Гудзоне – а бар всей обстановкой старался уверить посетителя, будто колонисты рубили себе дома из местных бревнышек, быстро темневших от копоти масляных ламп, сидели на грубо сколоченных табуретах за такими же грубыми столами среди чучел самолично убитых ими животных.
Подделка, должно быть. Пластик. На Земле за такое пришлось бы отдать бешеные деньги и ценники в заведении взлетели бы до Плеяд, да еще и хозяина по судам затаскали бы. Хотя здесь древесины навалом…
Светильники точно светодиодные, просто стекло такое, и теперь в углах пляшут тени, над всеми дверьми таблички «Выход», за мощной барной стойкой священнодействует бармен, и его рабочее место освещено лампами дневного света, над стойкой небольшой балкон, и в полумраке под самым потолком горят три таблички.
Комнаты отдыха, не иначе.
Бармен торчал за стойкой не просто так. Занявшая «Jins&Shot» компания сдвинула те самые грубые столы на середину, составившие компанию мужчины – молодые и не очень – водрузили на табуреты седалища, на столы водрузили самой разной масти бутылки и тарелки с прочим прибором, и теперь небольшое помещение заполнял гул почти двух десятков голосов, перекрываемый взрывами смеха.
Бочком-бочком, мимо больших диванов красной кожи, каких быть не могло в гудзонских избушках, Прошин пробрался к стойке.
– Здрасьте. – Бармен кивнул. – Хорошо у вас тут…
Местный целовальник вносил свою лепту в общую атмосферу бара. Был он не то чтобы мускулист – медведь мускулами не хвастается, но косолапый и не надевает коричневый фартук поверх белой рубашки с закатанными рукавами, оттопыренной эдаким вот мамончиком. Лысина мужчины блестела в скупом свете ламп, ответ Прошину бармен процедил сквозь окладистую рыжую бороду:
– Да, спасибо. – Мужик отвернулся, и Прошин решил, что уже и выпить ему не светит, но бармен расставил на подносах бутылки, нехитрую снедь и сказал: – Тут была забегаловка… такая…
Последовал неопределенный жест.
– Столовка с раздаткой. Пластик, железо, роботы на кухне… Ужас.
Прошин кивнул. Ужас. Точно.
– Виски? Местный продукт. Очень рекомендую.
– А водка?..
– Дороговато выйдет.
– Давайте на ваш вкус, – Прошин показал бармену карточку-паспорт.
Утерянный документ ему восстановили, но Прошин до сих пор ничего не покупал и набирал пин-код с некоторым напряжением. Аппарат пискнул – есть контакт.
– Ваше здоровье, – бармен кивнул.
– Э-эй, братишка!.. – Прошин аж вздрогнул – кто-то крепко хлопнул его по плечу.
«Кто-то» оказался вертлявым мужичком, резво взгромоздившимся на табурет подле стойки.
– В горле сохнет, а ты будто замерз, – пожаловался мужичок и пьяненько-косенько подмигнул Прошину, от неожиданности забывшему про закуску.
– А что-то я тебя здесь раньше не видел, – прищурился бармен.
– Так я не шишка какая-нибудь, – кивнул мужичок, – нечего меня разглядывать – главное, этих не пропусти.
Он помахал перед носом бармена цветастой пластиковой карточкой.
– Ну, что там с пойлом?
– И пойло, и закусь не забудем, – ответствовал бармен. – Картинку свою давай.
Снова пискнул терминал. Целовальник кивнул на уставленные тарелками и бутылками подносы и вернулся к своим занятиям.
– А ты, парень, откуда такой?.. – спросил мужичок Прошина. – Сидишь смурной весь… Помоги вот, да садись с нами.
– Да я…
– Давай-давай… Видишь, гуляем мы.
– Хлебски!.. – «Гуляем» дошло уже до той стадии, когда люди начинают обращаться друг к другу громогласно и значительно, не избегая, впрочем, некоторых милых выражений. Вот и здоровенный кудлатый мужик щедро приправил короткую речь крепким словцом, обратившись к Прошинскому компаньону балансирующему с двумя подносами что твой официант, при этом еще умудрявшемуся подталкивать Ивана в нужном направлении:
– Ну что за?.. Тебя за смертью посылать!..
– Донни, все хорошо, – Хлебски звякнул свою ношу на стол, выхватил поднос у Прошина. – Все как в аптеке!..
Тарелки, бутылки, стаканы и прочее в один миг разошлось по столу, забулькала благородная жидкость…
– А ты, мил человек, кто такой будешь? – обратился кудлатый к Ивану.
– Я с Земли. Космонавт, – отрекомендовался Про-шин.
И наступила тишина. Без малого двадцать пар глаз уставились на Прошина.
Веселую компанию составлял самый настоящий интернационал, какой можно увидеть только в колониях, когда будущих первопоселенцев в тренировочные лагеря собирают со всей Земли, во время предполетной подготовки парни знакомятся с девушками, составляют пары, и на подлете к будущей родине Капитану транспортной платформы приходится решать вопросы с детским садиком. Белые, желтые, темнокожие – гуляки, одетые по весеннему времени в джинсы-свитера, с некоторой скованностью движений, появляющейся у человека, отстоявшего вахту при пониженной силе тяжести, не оставляли сомнений привычному наблюдателю: это космонавты.
«Убьют», – решил Прошин.
– Садись, парень, – Донни подвинул стул. – Выпей. Досталось тебе…
Над застольем поднялся прежний гомон, народ вернулся к еде-питью.
– Вот, закуси, – Хлебски подал Ивану дольку фрукта… или овоща… с тонкой скорлупой вокруг желтоватой мякоти.
– Как тебе у нас? – спросил Донни.
– Нормально, – ответил Прошин.
– Да как ему может быть? – хохотнул молодой белобрысый парень. – Он, кроме госпиталя, ничего не видел.
– Тебя так и выпнули, в пижаме? – спросил Хлебски.
– Да, – замялся Иван. – Ну, я хотел одеться, да вот, выпить зашел…
– Выпить, – сказал Донни. – Выпить надо за знакомство. Вот, смотри: это Хлебски. Он молодой, он проставляется. Это Уилсон. Отличный мужик.
Здоровый темнокожий мужчина, не произнесший до сих пор ни слова, но внимательно прислушивавшийся к разговору, помахал Прошину.
– Это Пак.
– Ки Йонг Пак, – сказал мужчина подле Уилсона, по виду и вправду китаец или кореец. – Здесь Паком зовут.
– Это Мэлоун. Он молодой, но в электронике – зверь. – Белобрысый парень кивнул, довольный похвалой.
– Остальные… вот они все, а я Пью. Донни Пью. – Донни Пью поднял рюмочку. – За знакомство.
– Ну так что? – спросил Хлебски. – Что у тебя случилось-то?
Прошин рассказал.
– Да. Ну, ты же не виноват, получается, – промолвил Донни.
– Люди погибли, – Прошин уставился в рюмку, словно надеясь на дне посудинки отыскать ответ. – Двенадцать человек.
– А ты смог бы уклониться? – спросил вдруг Уилсон.
– Да блин!.. – Прошин выдал тираду, сплошь состоящую из непереводимой игры русских и английских слов в самых причудливых сочетаниях.
За столом опять замолчали.
– Давай… – сказал Донни. – Не чокаясь.
Выпили.
– Еще здание, – сказал Прошин. – Рокет Плаза.
– А, – Пак махнул рукой, – эти не обеднеют.
– Точно, – Мэлоун, похоже, здорово набрался, – отпуск забрали, зарплату жмут, премии мы уже сто лет не видели…
– Собака видел, – заметил Хлебски.
– Говно он и жополиз, – ответил Мэлоун и продолжил, распаляясь все больше: – Чего ты один сюда прилетел?.. Надо было братву свою притащить, и показали бы этим козлам вонючим, ублюдкам, ниггерам пархатым…
И тут Мэлоун осекся. Замерли все, а сам белобрысый просто превратился в статую, потому что подле него сидел Чалем Уилсон, большой чернокожий добряк, отец троих девчушек, мастер на все руки – всю мебель в доме Уилсон сделал сам, и дом сам построил, и у самого Мэлоуна стояли на кухне четыре стула с тонкими ножками, сделанные ручищами Уилсона… Мэлоун поерзал на стуле. Окинул взглядом уставленный яствами стол, товарищей, с явным неодобрением посматривающих на него. Чмокнул Уилсона в щечку. Словно трещина прорезала базальтовую глыбу – Уилсон, все так же глядя перед собой, поднял бровь. Белобрысый набулькал две стопки, одну подвинул приятелю, другую взял на брудершафт – Уилсон не отказался, ибо добрый товарищ был белобрысый Мэлоун: и тот же дом помогал строить, и возился с дочурками приятеля, и на работе не стеснялся подставить плечо…