Следующие три пили строго на брудершафт.
– И куда ты теперь? – спросил Донни.
– В институт, наверное, – пожал плечами Прошин. – Хотел сегодня улететь – опоздал.
– С нами полетишь, – кивнул Донни. – У нас через час джет в Москву.
– Так вы москвичи? – восхитился Прошин и в ответ получил с десяток недоуменных взглядов. – Все-все-все, молчу… Спасибо.
– Донни, не возьмут его, – сказал Уилсон. Пью воззрился на приятеля:
– Как это – не возьмут? – Уилсон что-то пробормотал в ответ.
Веселье меж тем достигло той стадии, когда участники начинают демонстрировать свои творческие способности. Парень с хорошей фамилией Гуд решил сплясать на столах. Начав выписывать что-то вроде танго, закончил он чем-то вроде гопака, с хрустом попирая рюмки и топая прямо в тарелки, отчего остатки еды летели во все стороны. Откуда-то с границ реальности надвинулся бармен и, поигрывая битой, «по-хорошему» попросил возместить ущерб и прекратить непотребство. Биту уважили: танцора стащили со стола и отправили к платежному терминалу возмещать. Мэлоун рассказал анекдот, касавшийся взаимоотношений полов и сплошь состоявший из непереводимой игры слов – слушатели скорчились от смеха, хотя от Прошина смысл истории ускользнул, и вообще все вокруг подернулось уютным туманом, в котором плавали лица товарищей, так запросто согласившихся подкинуть его через полконтинента, отличных парней, братьев-косменов, и хотелось что-то сказать этим милым людям, в душе рождались добрые, хорошие слова, душа разворачивалась…
И Прошин, дождавшись паузы в общем гомоне, подперев ладонью буйную голову, запел:
Во ши виго пан пинго-о
Цинь чжын гын-гын чи на ма-а…
Эту песню пел Хань – на втором курсе, когда их, желторотых, еще не пускали на орбиту, и второкурсники, на зависть старшакам, могли позволить себе позвенеть стаканами. Хань еще так прикольно пританцовывал: маленький, с лоснящимся лицом и глазами-щелочками. Из полурасстегнутой жилетки вываливался кругленький животик, вокруг бледных ног развивались широченный шорты, а они ржали, как…
На-ге хайси бу ай во-о
Пи шань хон-хонг ха я ся-а…
Песню пел отец Ханя, и речь там шла о крестьянине, посадившем рис и днем и ночью ухаживавшем за урожаем, а дома ждала маленькая внучка, которая хотела послушать тысячи историй про все-все-все…
Лянь шань йе-кын чинь я бу-у
Лянь-шань бу'кхонг гынь я ма-а…
А потом Хань узнал, что его отец умер. Парень остолбенел, а когда кое-как опомнился, затянул эту песню, только смеяться теперь никого не тянуло, никто не знал, что делать, просто стояли и смотрели…
– Это что? – спросил Мэлоун.
– Песня, – сказал Прошин. – Грустная.
Рядом зарыдал Пак.
– Ты чего? – воззрился на него Пью.
– Грустно, сука, – всхлипнул Пак.
– А ты что-нибудь понял?
– Нет…
– Надо выпить, – вздохнул Донни.
Он было взялся за бутылку, но мелодичная трель телефонного звонка сбила весь порыв.
– Так, парни, – сказал Пью, – допиваем, доедаем – джет готов.
– П'ехали, – икнул Прошин.
Взгляд Пью сфокусировался на новом знакомом.
– Нет, – торжественно сказал он, – сначала мы тебя прикинем.
– Н-не!.. Мужи – ик!.. – ки!.. – начал Прошин.
– Отставить, – скомандовал Донни, – ты у нас гость – редкий гость, вот мы тебя сейчас…
Персонал аэровокзала не в первый раз отправлял загулявших работяг по домам, поэтому перед посадкой в самолет наряд полиции загнал чадящую перегаром братию в туалет – причем снаружи ожидала чуть ли не вся смена уборщиков. Только после варварского набега на санузел в сопровождении усиленного наряда полиции (двое косменов переоценили собственную лихость и уснули в обнимку прямо на кафельном полу) их отправили чуть ли не через все поле (тоже не без умысла – проветривайтесь…) к отдельно стоящему небольшому самолету с откинутым трапом, подле которого маялись два человека – стюард из экипажа и представитель компании-работодателя Пью со товарищи.
В лучах закатного солнца доблестные космонавты нетвердой походкой, с песнями и разухабистым присловьем, брели к трапу самолета, подхватываемые дюжими стюардами у самых ступенек передвижной лестницы. Из-под шасси серебристой птицы доносились характерные звуки – кто-то не совладал с желудком и сбрасывал излишки, отчего встречающие только морщились и продолжали погрузку.
– Погоди-ка, уважаемый, – внимание представителя привлек Уилсон. – Кто это?
Чалем Уилсон двигался со всей грацией сверхмассивного небесного тела, имея конечной точкой траектории створ трапа самолета. Глаза здоровяка не отрывались от цели, под мышкой Уилсона вихлялся Иван Прошин, разодетый в пух и прах; на губах Прошина пузырилась улыбка, в мозгу пузырилась одна только мысль: «На хрен всех!..»
– Стой, говорю! – Уилсон остановился. – Кто это?!
– Это брат, – сказал Чалем, все так же не отрывая глаз от трапа.
– Да какой он тебе брат?..
Уилсон задумался. Наконец, аксоны установили устойчивый синапс с нейронами, и на свет родилось монументальное:
– Он ниггер.
Представитель проводил взглядом систему из двух тел и сунул папку с бумагами стюарду:
– На фиг… Пересчитай по головам и подай жалобу в Контроль.
В салоне самолета распоряжались ражие парни в темно-синих брюках и белых рубашках.
– Давайте, ребята, садимся, пристегиваемся, – встретил один из них Прошина и Уилсона.
Братья во спирту смирнехонько уселись на свободные места; Прошину хватило сил даже застегнуть ремни.
– Пристегиваемся, кому сказано!.. – донеслось с первых рядов.
– Да пошел ты на хрен… – пьяной скороговоркой ответил кто-то.
Стюард развернулся к грубияну – а выглядел парень так, будто «хук», «джеб» и «апперкот» значили для него нечто большее, нежели интересное сочетание букв.
– Ну, ладно, ладно, – сказал кто-то, – пристегиваемся, чего ты…
Стюарды рассадили пассажиров, пристегнули ремни. После недолгого ожидания самолет вырулил на взлетную полосу и взял курс на запад. Подгулявшие космены мало-помалу стихали, придавленные тяжким грузом принятого на грудь, затихли отдельные выкрики, только Уилсон пытался рассказывать что-то, и Прошин честно кивал, ни бельмеса не понимая в бессвязной речи товарища, кивал, пока не обнаружил, что Уилсон спит, привалившись к Иванову плечу. Тогда и сам Прошин откинул спинку сиденья, прикрыл глаза, прислушиваясь к ровному гулу двигателей…
И уснул.
Глава четвертаяЭцилоп
О грешный спортзал. Большие окна, лампы на высоком потолке. Белые стены, заставленные шведскими стенками, маты в углу, паркет на полу, расчерченный под баскетбольное поле. Откуда-то с потолка, со сложной системы с крюками и перекладинами, рядом с толстенным канатом свисала цепь с подвешенной на ней грушей. Боксерский мешок, красный, килограммов на пятьдесят, слишком тяжелый для маленького мальчика, стоящего перед ним. Лет семь или восемь, худенький мальчишка в шортиках и майке, кроссовках, с ежиком светлых волос… На руках мальчика красовались боксерские перчатки, во избежание травм надетые на белые бинты, хотя грушу, скорее, должен был лупить здоровенный детина в «горке» и берцах, лысый, с грубыми чертами лица, негромко втолковывавший пацану:
– Левой сильнее, я же говорил тебе, нет силы в ударе. С левой удар слабый, а правой бьешь со всей дури, да еще и корпусом проваливаешься.
– Да, Учитель, – кивал пацан.
Они все требовали, чтобы он звал их Учитель.
– А в целом неплохо, – сказал детина. – Сегодня новое задание.
Он снял портупею. Мальчишка стоял, глядя на широкий ремень. Жалели они его все-таки, весь он был такой… домашний, что ли. Доверчивый, беззащитный. Невинный.
«Ничего, – подумал Учитель, – крысятки уже на подходе».
– Сейчас я буду тебя бить, – сказал он. – Я твой враг. Ты должен меня победить, несмотря ни на что. Каждый мой удар должен рождать в тебе только злость, и ты будешь бить, – детина кивнул на грушу, – бить снова и снова. Ты понял?
Мальчик кивнул.
– Начинай. Все, что мы учили.
Перчатки ударили в грушу. Слабые шлепки – мешок едва покачнулся. Двоечка – отход, двоечка – уклон. Дыхание.
– Раз! – портупея хлестнула по животу. Мальчонка дернулся от боли. – Не останавливаться! Бей!
Град ударов. Закушенная губа.
– Дыши! Сильнее!
Двоечка – отход. Двоечка – уклон.
– Раз!!! – по спине. – Не останавливаться! Бей!
Двоечка – отход. Двоечка – уклон.
– Раз!!! – по лицу. – Не останавливаться! Бей! Убей!
Двоечка – отход. Двоечка —…
Град ударов.
– Раз!!! – по животу.
Град ударов. Слезы, закушенная губа.
– Раз!!! – по спине.
Град ударов.
– Бей!!! Убей!!!
Мальчишка мутузил мешок, не разбирая дороги. Обхватил ручонками, ударил коленом, попытался укусить…
Детина оттащил мальчика в сторону.
– Ну все, хватит. Все-все, молодец, – руки мужчины обняли вздрагивающее тельце. – Молодец, хорошо бился.
Не перегнуть палку, не сломать – выковать бойца одними нагрузками и требованиями невозможно, невозможно только брать, ничего не давая взамен.
– Хорошо, иди на кухню, – сказал Учитель. – Там Майя пирог испекла.
– С сыром? – всхлипнув, спросил мальчишка.
– И с сыром, и с меренгами, – улыбнулся Учитель.
– А можно я тебя угощу? – спросил мальчик.
– Можно.
…Мальчик играл со щенком. Ему сказали, что сегодня его день рождения – хотя никто толком не знал, когда он там родился. Сказали, что на день рождения полагается дарить подарки, и дали в руки пушистый комочек с коричневыми пятнами на белой шкурке и мокрым носом, трогательно вилявший хвостом и норовивший лизнуть мальчика в обе щеки. Щенок сделал лужу, и мальчик принялся искать тряпку, убрать это безобразие, чтоб только взрослые не увидели, как набедокурил его новый друг. Потом они играли. Щенок вилял хвостом и тявкал, а мальчик скакал вокруг него, громко смеясь, отдавая тонким голосом команды, которые щенок не понимал. Потом мальчика позвали. Повариха испекла пирог с квошей, крупной иссиня-черной ягодой, росшей на болотах вокруг Москвы, Учитель взялся присматривать за его новым другом, пока мальчик лакомится, мальчик торопился, но пирог оказался очень вкусным, на кухне работал телевизор, и они с Майей смотрели мультик про Капитана Мстителя. В общем, мальчик задержался, а когда прибежал в спортзал, захватив кусочек пирога для своего питомца…