Откуда-то сверху раздалось ворчание. Великан резко вскинул голову, костенеющей рукой сжимая нож: зверь подобрался на край небольшого обрыва, под которым происходило пиршество, и теперь глубоко сидящие глазки внимательно изучали сидящего в воде человека. Впрочем, соплеменники при виде существа, сидящего в воде, с ужасом отвергли бы само предположение о том, что этот индивидуум принадлежит к расе homo: на грязном лице, обращенном наверх, залитом своей и чужой кровью, нельзя было прочитать ни единого признака разума. На зверя смотрел водяной дух, упырь, застигнутый исконным обитателем леса за своим отвратительным пиршеством. Они долго смотрели друг на друга, затем зверь, ворча, отступил от обрыва, а Смит вернулся к своему занятию.
Мяса оказалось мало, на вкус оно было… вкус Смит как можно скорее смывал ледяной водой, давясь непрожеванными волокнами. Он съел столько, сколько смог, затем поднялся, с трудом разогнув непослушные ноги, и побрел вниз по течению, придерживаясь середины русла реки.
Ох, как он шел!..
Течение норовило сбить с ног, толкая под колени. Камни с дна рвали ботинок на левой ноге и почти сразу разрезали кожу на правой, оставшейся без обуви, после чего весь путь Смит проделал по собственному же кровавому следу. Вдобавок камни норовили вывернуться из-под ноги великана, и он постоянно оступался, окунаясь в воду. Раза три или четыре Смит упал, один раз на мелководье, и, едва упав, помутившимся зрением увидел, как с обоих берегов в воду кинулись тени, расплескивая ледяную воду. Смит тотчас же вскочил, выдернул нож из-за пояса и, отчаянно размахивая руками, пробежал вниз по течению, насколько позволила река, а потом со всего маху плюхнулся в небольшой омут. Вздумай крысоеды броситься следом, никакого сопротивления оказать он бы не сумел – и без того кое-как выполз из водяной ямы, но зверей выгнал из воды инстинкт, и Смит продолжил путь.
Тело окостенело от холода. Он промок насквозь, ныряя, в то время как температура воздуха едва-едва поднялась выше нуля, и теперь холод, проникающий, кажется, в самое нутро, неотвратимо приближал его гибель. Организм пытался справиться с холодом и сначала принялся расщеплять жировую ткань, отчего Смита била крупная дрожь, затем программа повысила температуру тела до критического максимума, и все вокруг поплыло перед глазами.
Через четыре часа – и целую вечность – Смит почувствовал, как перестают мерзнуть ноги: будто кто-то пустил в речку теплую воду, потом тепло распространилось по всему телу, и великан понял – это смерть. Он замерзает.
Смит зарычал, собрал в кулак оставшиеся силы и рванулся вперед, но левая нога подвернулась на камне, такой же камень, только чуть-чуть острее, впился в правую ногу, и великан сел в воду так, что на поверхности осталась одна голова. Холод отступил. Пришло блаженство.
Ваша взяла. Вы меня убили.
На лице великана появилось бессмысленное выражение. Тело, поддерживаемое течением, обмякло и начало заваливаться набок. Раскрытые глаза, словно в последний раз, смотрели на холмы, покрытые готовящимися зазеленеть деревьями, небо, сыпавшее хлопьями снега…
…Деревянные мостки с выложенной камнями дорожкой, винтом закрученной по склону холма…
Дошел.
Глава седьмаяЗвезды на небе
За ними пришли вечером. Давешний собеседник Прошина объявил десять минут на сборы, в комнату ввалились двое мордоворотов в боевых скафандрах десанта и встали по обе стороны дверного проема.
Собирать, в общем, было нечего – весь их нехитрый скарб был свален в одном из десантных ботов, убирать со стола крошки и упаковки от сухпайков, застилать смятые постели никто не заставлял, но все отпущенные десять минут Геворг Арамович и Дженни потратили, уговаривая Арамчика сдвинуться с места.
– Не хочу-у… – ныл мальчишка, потирая маленькими кулачками глаза.
Ругаться с ним никому не хотелось, и профессор с дочерью ворковали на все лады, а Прошин бестолково стоял подле окна. После обеда их сморил сон, и, если бы не внезапный подъем, они, наверное, так и проспали бы все время.
Арамчик соскочил с постели. Отца и Дженни он оттолкнул двумя руками и, недовольно глядя по сторонам, протопал мимо стражников в коридор, заставив взрослых выскочить следом.
Они вышли из дома, окруженные со всех сторон людьми в десантном камуфляже. Прошин почувствовал, как защемило сердце предчувствие чего-то недоброго – передышка, во время которой они успели привыкнуть к своему временному пристанищу, закончилась, и вокруг них вновь закрутились непонятные события. Судя по выражению лица профессора, он чувствовал то же самое, его дочь несколько раз оглянулась на погасшие огни метеопоста, и только Арамчик шел, насупившись и глядя себе под ноги.
Погода окончательно испортилась: поднялся ветер, засыпающий все вокруг снежными зарядами, выросшие за день сугробы обметала поземка. Видимости не было никакой, силуэты ботов в десяти-пятнадцати метрах от выхода темными пятнами виднелись сквозь падавший с неба снег.
Отряд разделился на две группы. Десантники держали оружие наготове – за высоким частоколом, отгораживающим территорию метеопоста от прочего леса, выли и тявкали какие-то звери. Может быть, те крысоеды, которыми пугали Ивана.
Они уже подошли к летательным аппаратам, пилоты готовились сесть в кабины и открыть рампу десантного отсека, как вдруг двигатели ближнего бота взревели. Выхлоп поднял стену снега и бросил ее на людей, заставив всех согнуться в три погибели, а когда буря унялась, оказалось, что над ними навис темный силуэт. Все замерли. Прошин застыл с задранной головой, пытаясь понять, что же происходит, и вдруг заметил, как под короткими обрубками крыльев поворачиваются две подвесные гондолы, направляя пушечные стволы на их дружную компанию.
Прошин зажмурился. Он скорее почувствовал, чем услышал, как заработали пушки и темноту разорвали яркие росчерки выпущенных ими снарядов. Бот висел на значительном удалении от них, но от пушечных стволов повеяло жаром адского пламени, отчего сердце сжалось, а потом ледяными осколками ссыпалось куда-то в пятки.
«Конец…» – мелькнула мысль.
Прошин понимал, что все произойдет мгновенно, и успел удивиться: секунды грузно падали в вечность, само его существо объял ледяной ужас, и все это тянулось…
Тянулось…
Тянулось…
Прошин открыл глаза.
Бот медленно разворачивался, опускаясь хвостовой частью к ним и открывая грузовой отсек. Вскоре шасси бота утонуло в снегу, крышка рампы опустилась в сугроб, подняв столб снега, и усиленный громкоговорителем голос Смита проорал:
– Ну, где вы там?! Быстрее на борт!..
Прошин почувствовал, что задыхается – оказалось, все это время он не дышал, и теперь жадно глотал холодный воздух, перхая снежинками. Он оглянулся. Орудия бота должны были уничтожить все живое на своем пути, и на трупы десантников, разорванные прямыми попаданиями, страшно было смотреть – никакая броня им не помогла. А профессор уцелел, и теперь они с Прошиным смотрели друг на друга бешеными глазами. Дженни схватила отца за руку, с ужасом разглядывая разбросанные выстрелами тела людей, Арам уткнулся носом в ногу Геворга Арамовича, ручонками вцепившись в штанину.
Они не могли сдвинуться с места – стояли и, тяжело дыша, смотрели друг на друга, не в силах поверить в то, что остались живы. Смит выскочил на срез рампы.
– Я долго буду вас ждать?! – надсадно заорал он, перекрикивая свист двигателей. – А ну-ка, живо на борт!
Прошин стряхнул оцепенение и сделал неуверенный шаг в сторону бота. Профессор с детьми все так же стояли, глядя на внутренности грузового отсека, подсвеченные зеленым неоновым светом. Смит сбежал с рампы, толкнул профессора с сыном в сторону летательного аппарата, схватил было Дженни, но девчонка повисла у него на груди. Великан замешкался, и Дженни, зайдясь в безумном хохоте, медленно опускалась в снег, цепляясь за комбинезон Смита.
Великан быстро пришел в себя. Прошин, помогавший профессору с сыном взобраться на рампу, увидел, как у девчонки мотнулась голова от богатырской оплеухи; Дженни зарылась в снег. Великан тут же подхватил ее на руки и бросился в грузовой отсек, на ходу включив механизм подъема рампы. Девчонку он походя свалил на Прошина, отчего Иван чуть сам не растянулся на решетчатом полу, а Смит исчез в коридорчике, ведущем в пилотскую кабину.
Взлет он выполнил по-хамски: максимальное ускорение с места вверх-вперед с разворотом на сто восемьдесят градусов. Пассажиры в грузовом отсеке покатились по полу, где-то вверху загрохотали пушки – Смит расстреливал оставшийся на земле десантный бот, затем последовал еще один разворот, отчего пассажиры покатились по настилу грузового отсека в другую сторону, и снова загрохотали пушки.
– Что он делает, черт бы его побрал! – выкрикнул Прошин.
За такие маневры его, было дело, наказали по всей строгости, раз и навсегда отучив обращаться с пассажирами летательных аппаратов как с дровами на тележке лесовоза. Но тут полет стабилизировался: Смит повел бот ровно, изредка выполняя крен то в одну, то в другую сторону.
– Папа, – сказал Арам, – я в туалет хочу.
Геворг Арамович растерянно посмотрел на него, а очнувшаяся было Дженни снова расхохоталась, резко оборвав смех, только увидев, что Иван собрался повторить шоковую терапию по методу Джона Смита.
– Я в порядке, – девчонка выставила перед собой руки грязными ладонями вперед, – не надо меня бить!..
Прошин внимательно посмотрел на нее и повернулся к Араму.
– Сейчас я отведу его, – сказал он профессору. – Никто больше не хочет? Здесь и для женщин есть приспособления.
Никто не отозвался – профессор с дочерью уселись в откидные кресла по стенкам трюма. После всего пережитого их одолела слабость. Прошин и сам с трудом шевелился, но все же заставил себя отвести Арама в санитарный отсек, где показал, как пользоваться насадками и средствами гигиены. Мальчуган отчаянно стеснялся выполняемых Иваном манипуляций, отчего дело продвигалось медленно и сдвинулось с места только после того, как Прошин прикрикнул на Арама. Он и сам воспользовался удобствами, после чего они вместе с мальчишкой вернулись к профессору и его дочери, прихватив пакет первой помощи по дороге.