А на ближайшей паре кресел сидела Наденька.
– Привет.
Длинные, собранные хвостиком волосы девушки светились нимбом в лучах искусственного солнца – просто никто не решался объяснить Наденьке, что длинные волосы могут стать дополнительной нагрузкой для СЖО и для космонавта считаются непозволительной роскошью. Веснушки на милом личике, загорелом под светом ультрафиолетовых ламп. Комбинезон с кучей нашивок, перемигивающихся метками дополненной реальности поверх индикаторов системы жизнеобеспечения. Магнитные ботинки – подошва активна, очень правильно. Рядом на сиденье лежала расшитая бахромой сумка, и Наденька подняла цветастый мешочек, пересев к окну и приглашающе хлопнув по сиденью рядом.
Прошин замялся, не зная, как вести себя с Наденькой.
Никто не знал. Вот и баловали.
– Привет, – Иван тяжело опустился на сиденье. – Ты куда собралась?
– В док, – улыбнулась Наденька.
Она была худенькая, прямо воздушная. Ангелочек, Дюймовочка…
Астробэби.
Ни среди пасторалей жилого модуля, ни тем более среди приборов и механизмов рабочей части станции нельзя было встретить детей. Будущее рода человеческого, смысл и цель существование станции, накручивавшей оборот за оборотом вокруг Сатурна и вместе с Сатурном вокруг Солнца, оставалось на Земле. Не топали маленькие ножки по гаревому покрытию тропинок, не звенели колокольчиками детские голоса, и потому, наверное, в жилом модуле всегда было слишком тихо и слишком пустынно.
Хотя кому-то нравилось.
Но люди всегда и везде остаются людьми. Одно только существование человека в космосе казалось дерзким вызовом, брошенным ненасытной бездне, так, будто мало этого, человек тщился согреть ледяное Ничто теплом собственного сердца. Дети рождались. Наденька не стала первой – первым стал марсианин Кевин Лю. Его родители, тайконавт Зианг Лю и астронавт Мередит Смелвэй, натетешкавшись с милым, большеглазым малышом, спокойно отбыли на Землю, полюбовно решив не продолжать отношения, а раз в полгода (то есть никогда) переписываться, поздравлять друг друга с праздниками – любить и помнить. Мальчик вырос. Дорога на Землю ему оказалась закрыта напрочь: одно дело слабые мускулы и хрупкие косточки – современная медицина справлялась и с более сложными случаями; сердечная мышца Лю, привыкшая разгонять кровь по жилам при силе тяжести 0,38 «же», земную «единицу» не вытягивала. Кроме того, парень, как рыба в воде чувствовавший себя в паутине путепроводов космических станций, испытывал панический страх перед открытым пространством. Городские площади – даже самые маленькие, – не укрытые куполами, просто сводили его с ума. Так Кевин и остался на Марсе. Мать и отца ему заменила медицинская служба Ново-Николаевска, школу специально для одного ученика открыли лучшие астрономы, астрофизики и планетологи, и парень сделал неплохую карьеру, став профессором Пекинского университета и мэром Ново-Николаевска впоследствии. Только настоящих родителей ему все равно не хватало, и однажды девятилетний Кевин записал сообщение, выложив его на Youku. После его слов: «Дорогие папа и мама! Мне вас очень не хватает», – в заснеженном Вайоминге и провинции Юньнань почти одновременно произошли два самоубийства.
Наденька родилась на станции пятнадцать лет назад. Тогда Межкосмос дал добро на полномасштабное исследование Титана, и к Сатурну понагнали техники, людей, жизнь бурлила, люди жили в наспех выстроенных на поверхности спутника убежищах, на станции появляясь только после угроз медиков отстранить манкирующих положенной реабилитацией. Маму Надежды, Екатерину Сергеевну, к тридцати годам успевшую стать известным планетологом, на время беременности и родов от полетов к маленькому мирку отстранили, прописали полный покой, спеленав по рукам и ногам в медблоке. Молодая женщина, полсвета пролетевшая ради желтых скал Титана, даже во время родов требовала отчеты исследовательских миссий, и потом, с ребенком на сиське, сидела обложившись распечатками, аудио- и видеозаписями, выдавала задания и рекомендации, вылетев на спутник, едва только врачи разрешили оставлять ребенка на попечение нянечек.
И погибла. Операторы ошиблись, выставив для планетки круговую скорость Земли, – человеческий фактор, приведший к трагедии. Именами разбившихся на лихтере назвали острова архипелага в метановом море Титана, а отец Наденьки, Сергей Иванович Павлов, начальник кочующей станции «Циолковский», взял недельный отпуск и все это время просидел в медблоке, нянькая дочурку. С тех пор прошло много времени. На углеводородных скалах планетки поставили памятник. «Циолковский» откочевал к Юпитеру и, отработав положенное, вернулся к Сатурну. Девочка выросла. Ее отец поклялся жизнь положить, чтобы только дочь могла прогуляться по тропинкам среди деревьев, подышать нормальным воздухом, а не продукцией завода газовых смесей, разогнанной вентиляторами.
А пока обещание не выполнено, пришлось Ивану сидеть, старательно сжимаясь на сиденье, чтобы ненароком не коснуться девушки, обещавшей превратиться в эффектную молодую женщину, и Наденька поглядывала на смущенного спутника смеющимися глазами, словно что-то такое чувствовала нарождающимся женским чутьем. Свою остановку Иван уже проехал, поезд приближался ко входу в туннель фермы – придется делать полный круг, благо ехать недалеко. Городочек-то так… большая деревня.
– Ты чего грустный такой? – спросила Наденька.
– Да нет… я… это, все нормально… – пробормотал Иван.
Наденька провела по его руке узкой ладошкой:
– Все будет хорошо… Что? Что ты смеешься?
– Не знаю, – Иван посмотрел на девушку. – Наверное, потому что все было плохо-плохо, а ты сказала, что все будет хорошо, значит, так и будет…
Они оба засмеялись. Прошин смеялся, потому что на душе стало легко-легко, словно он нашел решение уравнения, описывавшего всю его жизнь, а Наденька смеялась, потому что в шестнадцать лет тебе улыбается весь мир и жизнь еще не успела выкинуть фортель, от которого седеют виски и в уголках губ залегают горькие складки.
Свет померк, когда вагончик влетел в туннель. Мелькнули редкие лампы рабочего освещения, салон озарился светом с перрона, и торможение вжало пассажиров в кресла.
– Пошли, – сказала Наденька поднимаясь, – поможешь.
– Пошли, – Прошин поднялся вслед за ней, – а куда?
– В ангар. Мне «Аэлита» нужна.
На входе неожиданно возникла толчея с толпой техников в рабочих комбезах, отстоявших вахту и рвавшихся под сень деревьев, астрономов в штатском (ребята бурно обсуждали кольца Сатурна, которые «волнами ходят, как натуральное море»), собравшихся на выход экзоператоров, и Прошин нагнал Наденьку только возле лифтов.
– Зачем тебе «Аэлита»?
– Слышал, что ребята говорят? Кольца ходуном ходят, хочу на месте посмотреть, – девушка зашла в раскрывшиеся двери, ткнула кнопку с пиктограммой транспортного тоннеля, чуть уменьшила яркость освещения в кабине.
– Ты туда лететь собралась? – Прошин уцепился за поручень, проверил подошвы ботинок.
– Ну да.
– Надя, что там разглядывать? Кольца прекрасно видно с телескопа, а вблизи что увидишь? Пылевых демонов?
– Их Гиперион раскачивает, – девушка посмотрела на Ивана. – Масса спутника почему-то возросла с прошлой сатурнианы, и он прыгает, как мячик. Ну, то есть суточное движение Гипериона в графике скачет вот так, – она помахала рукой.
В теле разлилась легкость – лифт без остановки поднялся к транспортному узлу, действие центробежной силы прошло, наступила невесомость.
– Кто тебе «Аэлиту» даст? Она и не заправлена, поди, – Иван говорил эти слова в спину девушке, плавно выплывшей из открывшихся дверей.
Лифт ждали. С десяток человек в комбинезонах и в штатском пропустили Надежду с Иваном, техник из его команды, поменявшийся вахтой, хлопнул Прошина по руке, крикнув приветствие, и набитая людьми кабина лифта отправилась вниз, в жилой модуль.
– Я ее заправила, – сказала Наденька, останавливаясь около ящичков НЗ. – Одевайся.
– Раскомандовалась, – Прошин упер руки в боки, – ты куда намылилась, звездное дитя? Щас отцу наябедничаю.
– И что? – полюбопытствовала девушка. – Тебя в космос ябедничать взяли или работать? Одевайся, тут в штатском не положено.
Иван повернулся лицом под сканер, открыл ящичек с пеналами комбинезонов, дыхательными аппаратами и аптечками внутри.
– Отвернись, – бросил он Наденьке.
– Да чего я у вас не видела, – усмехнулась девушка и, нарвавшись на изумленный взгляд Прошина, подняла руки: – Шучу, шучу. Все, отвернулась.
– Я одеться-то оденусь, – сказал Прошин, застегиваясь, – а отцу-то все равно скажу. Да и без распоряжения с его подписью…
– Да есть распоряжение, – Наденька пожала плечами. – Я знаешь, сколько этих распоряжений папке переделала?.. Одним больше, одним меньше.
– Во блин, – Прошин помимо воли восхитился, – на ходу подметки режет…
– Оделся? Пошли.
– Не пойду.
– Ваня, – теперь Надежда встала перед ним руки в боки, и выглядело это в невесомости комично, если бы не серьезное выражение на ее лице. – Ваня, все астрономы с ног сбились, обсуждают, что там такого в кольцах. Вот, ходят, сиськи мнут, то у них астероид пролетел, то на Гиперионе аномалия, то солнечные бури, то Сатурн пукнул… А слетать да посмотреть – ответственности боятся. Автоматы Сатурн жрет горстями, они день от силы работают, а потом с ума сходят из-за радиации и хрен знает из-за чего – нужен пилотируемый полет, и вроде как всем все ясно. Нет, они запросили разрешение с Земли, Земля думает, Королев дружит с Фуси против Канаверала, Джонсон ботинком по трибуне стучит в ООН, вот наши и боятся… Возьмем «Аэлиту» да посмотрим.
– Да не дадут тебе корабль!
– Так раньше давали…
Прошин застыл с открытым ртом. Для этой девчонки, выросшей среди приборов и механизмов космической станции, космический корабль как папина машина – взяла погонять на выходные, что такого?.. Это ему с первого курса Института объясняли, что дорогущую технику беречь надо как зеницу ока, а попробуй то же самое объяснить ребенку, с младых ногтей привыкшему подставлять личико под сканеры, пользоваться связью для разговоров с близкими, надевать комбинезон и скафандр, помогая взрослым проверять герметичность отсеков…