– Куда мы идем? – спросил я.
– Увидишь.
Она стиснула мою руку, затем легонько трижды постучала в невидимую дверь. Пауза, два удара в ответ. Дверь открылась, и мы вошли внутрь, холодную плитку под моими ногами сменили теплые деревянные доски. Я понимал, что не один в комнате, поскольку слышал легкий шорох одежды, дыхание и в воздухе висел слабый запах верескового табака.
Как только дверь со щелчком закрылась, кто-то снял черное покрывало с десятка светилок, сложенных в деревянный ящик в центре комнаты. Я ахнул – светилки были запретной технологией. Все такие, что выкапывались в полях или выносились наверх при размыве грунта, складывались в мешки с грузом и топились в озерах; иногда мелководье светилось по ночам. Я заморгал и обвел комнату взглядом. Я был в общинном доме Серых, и хотя я не пересчитывал их по головам, полагаю, что там было человек сорок – и по большей части Серые, не считая Оранжевых актеров и Люси Охристой, сидевшей рядом с человеком, которого я опознал как Джонни Серого, представлявшего половину команды Мойщиков окон Восточного Кармина. Она конфузливо помахала мне, осознав, что ее раскрыли – она отказала Томмо по более глубокой и сильной причине. А еще в комнате было шестнадцать человек, технически называемых «незарегистрированными внештатными работниками». Их давно бы отцветовали до Плесени или отправили на Перезагрузку, но они сбежали и осели в Восточном Кармине – и жили здесь под защитой Серых, предположительно питаясь едой, стянутой с кухонь. Укрывание незарегистрированных нештатных влекло немедленную Перезагрузку – фактически смерть – за то, что знал и не донес. Мама и папа Джейн подошли к нам.
– Привет, Тот, кто бегает с ножницами в руках, – сказал Стаффорд, обращаясь ко мне по имени, под которым меня знали в Серой Зоне. – Брюзгобла говорит, что в тебе есть скрытые глубины, которые раскроются со временем.
– Брюзгобла?
– Спасибо, папа, – отозвалась Джейн, я впервые увидел ее хоть чуточку смущенной. Пока она отошла «обсудить тот план де Мальвы, о котором мы говорили», я болтал с родителями Джейн.
– Вы воспитали прекрасную дочь, – сказал я.
– Это как глянуть, – ответила Белинда. – Ее упертость может погубить нас всех – и тебя. Странно, – добавила она, пристально рассматривая меня, – ты вроде не в ее вкусе.
– А какой у нее вкус?
Оба пожали плечами:
– Не знаем. Она до тебя никогда не выказывала ни к кому интереса. Она пыталась тебя убить?
– Да, но мне кажется, что если бы действительно хотела, то уже убила бы.
– Мы тоже так думаем. Сдается, ты ей нравишься.
– Если не убила, то нравлюсь?
– Это многое значит, – сказала Белинда. – И она рассказывает о тебе дома.
– Правда? И что рассказывает?
– Говорит, что не собирается тебя убивать.
Лучше не стало. Когда люди говорят о том, чего не будут делать, это в целом означает, что они по крайней мере думали о том, чтобы это сделать. Так что мы вместо этого поболтали о Ярмарке Бесправилья и шансах Джейн выиграть гонку, что, по их мнению, сводилось к тому, кому будет больше наплевать на собственную жизнь в стремлении к победе – ей или Бешеной Суке Можжевелли. Белинда сказала, что Джейн так далеко не зайдет, но Стаффорд не был столь уверен:
– Когда на нее накатывает Серый Туман, мне страшно подумать, на что она способна.
Мы не успели поговорить дольше, поскольку Джейн вернулась. Я откланялся, она взяла меня за руку и повела к пустой софе.
– Кого ты подобрала Тане?
– Моего брата Клифтона. Он мужская версия Мелани. Очень адаптивный и Серый до мозга костей. Таня его знает, поскольку он был побочным Серым Виолетты, так что все будет путем: он знает план дома, и если кто-то увидит его, то просто подумает, что между ним и Виолеттой все еще что-то есть. Я заберу его позже.
Мы сидели рядом, больше не скрываясь: в этой комнате сейчас вершилось столько совместных штрафных нарушений, что это создавало ощущение единства между всеми нами. Я расслабился, ощущая сильное чувство причастности – но не к моему цвету. К чему-то еще, к ощущению совместной цели на фоне почти оглушительно невысказанного мнения, что все наши знания и понимания Коллектива фундаментально неверны.
– Эдди, это Дафна, – Джейн представила меня женщине, сидевшей возле нас. Она была средних лет, и казалось, что у нее не было обеих ног ниже колена. Я не видел такого прежде и, наверное, слишком долго пялился.
– Линолеумный завод, – весело сказала она. – Ограничения безопасности сняты для ускорения производства. Цветоподборщик Охристый отослал меня в Серую Зону, затем списал как «неспособную к работе вследствие смерти от Плесени», а перерабатывающий штат подделал цифры. Сюда в любом случае мало кто заглядывает, так что префекты приняли цифры без вопросов.
Она захихикала над безнравственностью всего этого.
– Неужели во всех городах есть скрытые неучтенные? – спросил я.
– Насколько я знаю, – ответила она, – я обычный случай.
К нашей софе подошли двое, и мы подвинулись, чтобы они могли сесть.
Рядом со мной оказался Апокрифический Человек.
– Привет, Эдди. Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина.
С Апокрифическим Человеком был еще один, который от ног до шеи был как все мы, но от шеи до макушки вообще не походил ни на кого, я таких прежде не встречал. Вместо носа у него были две дырки, у него не было подбородка и, насколько я мог видеть, челюсти. У него был один глаз – правый – на неповрежденной части его головы, при помощи которого он внимательно рассматривал меня. Я понял, что он тоже гость этого дома, который жил наверху с Апокрифическим Человеком.
– Это Гарольд Лайм, – сказал Бакстер.
Гарольд протянул руку, и мы обменялись дружеским рукопожатием. Когда он заговорил, это был странный гортанный монотонный говор. Поначалу я вообще не понимал его, но вскоре приспособился.
– Можешь называть меня Гарри, – произнес он, – и благодарю за еду и питье в вашем доме. Это было очень мило.
– Всегда, ммм, пожалуйста.
Я никогда прежде не видел таких рубцов на лице, но потом подумал, что и не увижу. Люди с травмой, слепотой, родовыми дефектами, психическими отклонениями – вообще, почти все, кто не попадал в узкие рамки определения «нормальности» из Приложения VII (В) Книги Гармонии, подхватывали разновидность Плесени и устранялись. Чем больше думаешь об этом, тем более несправедливым это видится. Мой младший братик умер от Плесени всего в шесть месяцев, поскольку не мог ходить и достаточно хорошо разговаривать. Я невольно вздрогнул.
– Так что приключилось с тобой? – спросил Гарри, который разговаривал, казалось, на вдохе, а не на выдохе. – Я слышал, тебя прислали сюда стулья учитывать?
– Именно, – ответил я и рассказал ему о моем недолгом пребывании в Восточном Кармине – об обнаружении Караваджо и походе в Верхний Шафран за цветоломом.
– И там ты нашел только смерть, верно?
– Да.
Мы нашли место, где заканчивали свой путь все, кто когда-либо был приговорен к Перезагрузке или садился в так называемый «Ночной поезд на Смарагд». Оба варианта были обманом, способом, которым Коллектив избавлялся от нежелательных членов.
– А вы? – спросил я.
Гарри показал на свое лицо.
– Я потерял половину лица в штамповочном цеху фабрики по производству эмалированной посуды, в Зеленополье. Я могу видеть шестьдесят восемь процентов зеленого, так что Комната нашего имени дает нам только нелетальное ощущение сонливости, потому мне велено было ехать на Ночном поезде в Изумрудный город для «особого ухода».
– Вы слышали, что Ночной поезд ездит в один конец?
– Мой дядя был Цветоподборщиком, и он велел мне уходить, пока могу, а затем сказал префектам, что я умер ночью. Я вышел на рассвете и несколько месяцев спал где попало, в итоге осел у Бандитов.
– Какие они? – спросила Люси, которая внимательно слушала его, как и все мы.
– Всякие, – продолжил Гарри, – но в целом это беглые члены Коллектива, смешавшиеся с людьми, чьими предками, скорее всего, были Прежние. Маленькие семейные общины, возглавляемые старшими женщинами. Коллективно воспитывают детей, говорят на странном жаргоне, и некоторые из них выглядят почти как Прежние.
– Они сильно отличаются от нас? – поинтересовалась Люси.
– По темпераменту и интеллекту они мало от нас отличаются, но я заметил, что чем больше ты похож на Прежнего, тем меньший целительный эффект на тебя оказывает цветование. У таких бедняг простая открытая рана может воспалиться, от этого даже погибают.
Все молчали, впитывая каждое слово. Для Главного Управления Бандиты были паразитами, которых надо убивать на месте.
– Они могут видеть во всем спектре? – спросила Джейн.
– Они видят селективно, как и мы, но в социальном смысле это не имеет значения. Красный все равно что Синий, Зеленый, Серый или Желтый. Вообще, свободное скрещивание среди давних Бандитов, видимо, дает некое трихроматическое зрение, пусть и в малой степени.
– У них бывает Плесень? – спросила Люси.
– Нет, – ответил Бакстер, Апокрифический Человек, – но когда их становится слишком много, то, как я слышал, они вымирают целыми лагерями, всегда по ночам.
Мы с Джейн переглянулись.
– Подозреваю, что это выбраковка, но почему и кто это делает, не знаю.
– Что? – спросила Джейн.
– Выбраковка, – ответил он, – древний термин, означающий «уничтожение лишних» – так мы поступаем во время нашествия мышей или лягушек.
Джейн стиснула мою руку. Думаю, теперь мы знали, что такое «В-уведомление». Ржавый Холм и все остальные выбраковали.
– А что случается, когда Красный и Зеленый заводят детей? – спросила Люси.
Такого вопроса никогда не задавали, что уж говорить об ответе, поскольку такой вещи, как Красно-Зеленый, вообще не существовало.
– Ничего, – просипел Гарри своим причудливым гортанным голосом, – но у Бандитов есть странные ритуалы, из которых самый жуткий заключается в том, что всем детям при рождении отрезают указательный палец. Если бы я хотел остаться там на полные шесть месяцев, мне бы пришлось удалить и мой. Эта процедура называется «декоординиро