вание», но зачем это, я так и не узнал, видать, они и сами не в курсе.
– Они необузданные дикари? – спросила Дафна.
– Бывают по необходимости, – ответил он, немного подумав, – но в целом они сердечные, любящие, верные и добрые. Если кто-то нарушает Правила, они могут быть бескомпромиссно жесткими, но я не видел, чтобы они крали или ели детей. Возможно, правильнее называть их простодушными, но их выходки не страшнее наших – и в большинстве случаев они гораздо лучше нас. И лучше всего, что у них нет ни Хроматики, ни Манселлианской Доктрины, ни Исихары, ни префектов – они живут простой жизнью, как, мне кажется, люди когда-то жили, и выбирают своих лидеров по добродетели.
– По добродетели? – отозвалась Люси, не уверенная в том, что такая концепция вообще может существовать, не то что работать.
– Да. Наиболее компетентный человек выбирается в лидеры.
– Мне это нравится, – выдохнул я.
– Как вы очутились здесь? – спросила Джейн.
– После того как я покинул Бандитов, я присоединился к одному из аттракционов Ярмарки под именем «Джонни-без-лица» и стал четвертым в компании двухголовой овцы, курицы, которая может клювом играть мелодии на ксилофоне, и «Риты, замечательной одноногой женщины».
Это было интереснее. Я всегда хотел посмотреть на кого-нибудь двухголового – какая без этого Ярмарка Бесправилья? И хотя человеческие уродцы в банках тоже были популярны, двухголовый кто-нибудь всегда был звездой.
– Я выступал в ярмарочном шатре вместе с «Янусом, мальчиком с двумя лицами», – продолжал Гарри, – который делал нам кассу скорее благодаря своей загадочности, чем уродству, но у меня было преимущество, поскольку я был живой и не в банке. Когда мы съели Риту после провального выступления в Восточном Зеленом Секторе, я поднялся на второе место по популярности.
– Вы съели одноногую женщину? – спросила Дафна, ошарашенная откровением.
– Ритой звали еще и овцу, – сказал он. – Понимаю, что это несколько сбивает с толку.
– О, – сказал я, разочарованный тем, что не увижу двухголовой овцы, если вдруг попаду на Ярмарку.
– Но меня снова спихнули на четвертое место, когда какой-то жестянщик притащил все еще функционирующего, пусть и ограниченно, Железного Дровосека. Он мог выполнять основные команды, расхаживая по ярмарочному павильону, и даже устанавливал строительные блоки друг на друга. Его бы определили как Апокрифика везде, кроме Ярмарки Бесправилья.
– Я думаю, их питают гармоники, – заметила Люси, – как светилки или котлы. Они будут работать вечно.
– Ему точно не было нужно питание, и он часто ходил по ночам. Этакая мерцающая стальная фигура с ковыляющей походкой. Но однажды он издал хлопок, выпустил дым, воняющий горелым Вечнодвижем, и все. Я оставался там, – добавил Гарри, завершая рассказ, – пока господин Бакстер не нашел меня. С тех пор мы не расстаемся.
Не только мы разговаривали – большинство присутствующих общались с восхитительной откровенностью, и основной темой разговоров были многочисленные несправедливости Цветократии и сверхбогатство префектов. Люси рассказала нам побольше о своем хобби отслеживания сложных паттернов в числах. Она, к примеру, могла при помощи простой арифметической прогрессии описать расположение семян в головке подсолнечника, но мне было трудно уследить за ее мыслью.
Как только наши внутренние часы сказали, что уже одиннадцать, Стаффорд встал. Он был старшим Серым в городе и возвысился за тридцать лет усердной работы до позиции Городского Привратника, что дало ему статус «низкоцветности», то есть уровень ожидаемой от него услужливости был понижен, и он мог посещать городские собрания, правда только как наблюдатель.
– Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина, – произнес он голосом, привыкшим передавать информацию на минимально возможной громкости. Серая Зона была далеко от города, но всегда стоило держаться настороже. Он оглядел собравшихся, затем посмотрел на меня: – И у нас новый член. Его имя Эдди.
– Он сегодня женился на Виолетте, – сказал кто-то у меня за спиной. – Де Мальвам верить нельзя.
Некоторые были согласны с ним.
– Пара глаз в лагере Пурпурных – стоящее приобретение, – ответила Джейн, – и он также застраховал дальнейшую работу для своего отца. Эдди один из нас и уже доказал это.
– Моя дочь ручается за него, – подытожил Стаффорд, – и я тоже. Эдди становится одним из нас, а если кто думает иначе, пусть говорит сейчас.
Повисло молчание, и он продолжил:
– Хорошо. А теперь, вместо обычной дискуссии по поводу невыполнимых планов по производству линолеума и прочих контрмер против чуши, поддерживаемой префектами, мы посмотрим представление Мандариновых актеров, которые любезно согласились показать нам запрещенную пьесу.
Пьеса – прежде всего
ПЗВ-земли, ПЗВ-зона или Пустые Земли – район к северу от Западного Синего Сектора, суровая и бесплодная гористая местность, состоящая из твердого шпата, где растут одни лишайники, и почва встречается лишь случайными вкраплениями. Скрубберы работают там денно и нощно, вероятно, извлекая углекислый газ из разреженного воздуха. Их точная функция пока неизвестна.
Мандариновые актеры встали, приготовились и снова начали представление. Они произносили реплики тихо, но с отточенным чувством сдержанного интонирования, тщательно выговаривая слова, чтобы не перейти в бормотание. На миг мне показалось, что это та же пьеса, которую они показывали раньше, пока не понял, что слова, которые они произносят, несут совершенно другой посыл:
Две равно уважаемых семьи
В Вероне, где встречают нас событья,
Ведут междоусобные бои
И не хотят унять кровопролитья.
И дальше:
Друг друга любят дети главарей,
Но им судьба подстраивает козни,
И гибель их у гробовых дверей
Кладет конец непримиримой розни[18].
И это было не единственным отличием. Конечно, счет трупов был тот же самый, но эти двое влюбленных – все так же немного глуповатых, я согласен – погибли из-за настоящей любви, а не из-за похоти. Пойдя наперекор своим родителям и установленному порядку вещей, из-за чего все было против них, они пытались достичь единственного, чего хотели больше всего – быть вместе. И смерть была не их выбором, а результатом непонятной, но явно бесцельной вражды их семей. Джейн крепко стискивала мою руку, поскольку и я уловил параллели. Что еще поразительнее, все отсылки к Цветократии были убраны, и вскоре я осознал, что смотрю представление таким, каким оно могло быть изначально: до Явления, до Дефактирования, до Того, Что Случилось.
Актеры на сей раз играли с большей отдачей, и представление, становясь то забавным, то трагическим и жестоким, вызывало у большинства зрителей слезы. Это не была поучительная история – это была трагическая повесть о влюбленных, разделенных общественными условностями и разрушительными династическими планами, причем в конце нас ждало примирение семей, а не сухая речь о глупости нарушения ущербной традиции.
Представление закончилось через два часа, оно длилось почти в два раза дольше прежнего, и потом почти десять минут все стучали указательным пальцем по бедру – «серая» версия аплодисментов, а артисты кланялись и купались в восхищении, беззвучно артикулируя «спасибо» и «право, вы чересчур добры», пока мы выказывали наше одобрение.
Потом Апокрифический Человек встал и поблагодарил труппу, уверив, что никогда не слышал, чтобы текст произносился так гладко. Люси Охристая спросила, как им удалось скрывать текст, поскольку за обладание им грозила немедленная Перезагрузка. Глава труппы улыбнулась и постучала себя по голове, сказав нам, что артисты передают оригинал по непрерывной цепочке от труппы труппе с первого Скачка назад, когда цвет, обучавший всем пьесам, был изъят из обращения и заменен новыми, нецветованными текстами, переписанными в более хромоцентричном ключе. Пьесы, которые они разыгрывали перед публикой открыто, были прикрытием для частных представлений, чтобы манера исполнения, хронометраж и выход и уход со сцены могли репетироваться, оттачиваться и сохраняться так, чтобы когда эти пьесы можно будет снова показывать открыто – пусть и через тысячу лет, – чтобы первый же вечер стал вечером премьеры. Никаких репетиций или проб, читок или заиканий или провальных выходов: пьесы заговорят снова, сразу без сучка и задоринки, словно не исчезали никогда. Казалось, актеры посвящают всю свою жизнь не игре, но сохранению пьесы.
– Когда эта пьеса была сыграна впервые? – спросил я.
– Трудно сказать, – ответила глава труппы, – мы полагаем, что «Ромео и Джульетту» точно давали до Того, Что Случилось в 2163 году, и тогда ей было не менее пятисот лет. Добавить 00496 года после Явления Манселла, и получим больше тысячи лет как минимум.
Это было всего лишь оценкой, поскольку мы не знали, как далеко 2163 год отстоял от Того, Что Случилось. Мы еще немного поговорили с актерами, но они не хотели заниматься обличением пороков Коллектива, будто это вовсе их не волновало.
– Главное – пьесы, – сказала младшая, девушка не старше меня. – Направлять общество на иной путь – дело других. Мы не будем делать ничего, что поставит под угрозу наши драгоценные заученные наизусть пьесы. Таков путь.
Остальные закивали, бормоча: «таков путь».
– Мы будем ждать, сколько бы ни пришлось, – добавил ведущий актер, – потребуется – поколениями. У нас лишь одна цель, и она нам ясна, и все мы должны сыграть свою роль в ее достижении.
Мы поблагодарили их за представление, и они ушли, взяв светилку и обернув ее полотенцем, так что лишь пятнышко света указывало им путь к их жилью. Они уедут следующим поездом к очередному месту выступления, чтобы показать на публике изуродованную пьесу перед приватным выступлением с настоящей. Остальные светилки прятали под покрывало, когда дверь открывалась, а затем снова доставали, когда дверь закрывалась.