– Это был хороший дом, – сказал он, покидая его в последний раз.
Зеленая Комната располагалась поодаль от города, по традиции на другой стороне от стадионов и поближе к переработочному цеху – для удобства. По дороге мистер Рози тихонько болтал, в основном о рецептах чатни, как лучше отваривать картошку, выражал разочарование, что никто не продолжит его дела и даже никто не заинтересован в его обширной книге рецептов, собранных за пятьдесят лет. Он крепко зажал ее под мышкой, решив, что она погибнет вместе с ним.
Зеленая Комната представляла собой многогранный купол из перекрывающихся треугольников, окруженный круглой стеной. Внутри стены травяной газон испещряли маленькие таблички с написанными мелом именами недавно ушедших – на вечную память или до очередного ливня.
Господин Рози порылся в кармане пиджака, затем протянул мне свою балловую книжку, чтобы данные о нем могли быть занесены в городской регистр Рождений и Смертей. Он накопил за жизнь всего восемь тысяч баллов, которые он двумя днями раньше перевел своей оставшейся дочери, зарезервировав традиционные двести пятьдесят для покрытия административных пошлин и на чаевые переработчикам. Я открыл ворота, и мы пошли по дорожке к дверям, выкрашенным в мягкий эйфорический зеленый, придающий решительности тем, чья уверенность пошатнулась, чтобы они не повернули назад.
– От имени префектов и горожан нынешнего и будущего Восточного Кармина мы благодарим вас за вашу долгую и славную службу, вашу беззаветную преданность долгу и непоколебимое соблюдение Правил, которым вы следовали неустанно и безупречно. Мы благодарим вас за то, что не стали тянуть оставшееся вам время, чтобы не стать обузой для Коллектива, и за то, что уступили ваше место другим. Ваша жизнь была прожита хорошо и послужит примером и вдохновением для других, чем вы можете по праву гордиться.
Я заучил эту стандартную речь наизусть. Она была рассчитана по времени так, чтобы завершиться, когда человек дойдет до двери в Зеленую Комнату. Но господин Рози шел медленно, опираясь на палочку, и миновал только две трети пути, когда я закончил. Возможно, мне следовало говорить медленнее, не знаю. Я в первый раз это делал. Он подошел к двери, остановился и повернулся ко мне.
– Спасибо, что проводил, – улыбнулся он. – Подождешь, пока я не уйду?
– Подожду.
Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал. На глаза мои набежали слезы, не потому, что я хорошо его знал или буду о нем тосковать, но из-за той легкости, с которой он отдал все, что имел, чтобы помочь Коллективу, которому было на него наплевать. Он посмотрел на дверь, потом на меня:
– Та хрень, которую ты только что нес, – ты веришь хоть одному слову?
Я был захвачен врасплох такой переменой в поведении.
– Конечно, – твердо отчеканил я, – мы все ветки, листья и корни одного дерева, абсолютно все важны для…
– Нет, правда, – перебил он, – правда веришь?
Он в упор уставился на меня. Я подумал, что он хочет, чтобы я дал ему кое-что ценное, что он мог бы взять с собой в Зеленую Комнату, – правду.
– Вообще, – сказал я, – нет. Ни единому слову.
– Вот и я, – ответил господин Рози, – но я все равно ухожу; наслушался я такого, с меня хватит. Передашь префектам, что я послал их на хрен?
– Честно говоря, вряд ли.
– Очень разумно, – сказал он, – но смысл ты понял, и хотя бы кто-то будет знать мои мысли прежде, чем их у меня не останется.
Он улыбнулся, отдал мне свою ложку – маленькую серебряную десертную с индексом SY6, – затем повернулся, открыл дверь в Зеленую Комнату и зашел внутрь. Повисла пауза, пока он нащупывал путь к центральному ложу, затем послышался металлический звук, когда он потянул за рычаг, открывающий шторки, и комнату заполнил свет, приобретая смертельный оттенок зеленого. Потом была тишина, затем несколько охов и ахов, когда зеленый дал ему ощущение идеального самочувствия, а дальше чувства господина Рози сменились радостью, удовольствием и, наконец, восторгом. Я слушал его стоны, пока усиливающиеся каскадные волны глубокого наслаждения проходили сквозь его старое изношенное тело. Когда звуки прекратились, я выждал установленные двадцать минут, закрыл шторки внешним рычагом и вызвал переработчиков забрать тело.
Совершенно расстроенный своими первыми Последними Проводами, я решил не идти на ланч в общественную столовую, так что отписался от присутствия и вместо этого направился в «Упавшего человека», где нашел в углу Томмо, который что-то строчил в блокноте. Он поднял сильно распухшую физиономию и улыбнулся. Донаторы ложек не обрадовались тому, что их надули с баллами. Им обещали наличность, и они хотели именно ее. Я сел напротив него и заказал чашку теплой муть-воды с толикой глины и резаными листьями одуванчика.
– Всем говорю, что с лестницы упал, – сказал он. – Дважды. И если я не найду три тысячи наликом к этой же дате через месяц, меня найдут лицом вниз в каком-нибудь болоте или я утону в душе при необъяснимом несчастном случае. И как мы найдем эти деньги, Эд?
– Не мы, а ты. Я тут ни при чем. И сейчас наличность меня беспокоит меньше всего. У меня суд в полдень, и если нас с Джейн признают виновными, то мы закончим в Зеленой Комнате.
– Я все еще могу успеть сделать несколько снимков Джейн, если она готова, но время поджимает, так что нам надо быть в студии к одиннадцати.
Я ожег его взглядом.
– Ладно, ладно, – пошел на попятную Томмо, – я просто предложил.
– Есть какие-нибудь новости от поисковой партии? – спросил я, подмешивая второсортное козье молоко к моей муть-воде.
– Они вышли на рассвете. Дейзи взяла двух велосипедистов и гонщиков, чтобы члены отряда могли примчаться с новостями, как только что-то будет.
– И?
– Они нашли «форд» Желтых, но больше никого, на зов и свист никто не ответил. Они снова пошлют гонщика с известием, если будут новости. – Он на миг замолчал. – Их ведь не будет, да?
– Да. Что ты делаешь? – спросил я, когда он снова начал что-то записывать в блокноте.
– Пишу первую свою статью для «Меркурия Восточного Кармина». Как звучит: «Признанные виновными Эдди де Мальва и Джейн Мятлик приняли известие как должно всем добрым жителям, признав свой приговор с мужеством и отвагой, и поблагодарив префектов за их справедливость и усердие, с благодарностью отправились в Зеленую Комнату бодрым шагом, высоко держа голову».
– Больше спасибо, Томмо.
– Какой бы вариант ты предпочел? Есть еще: «Эдди и Джейн расплакались как дети, услышав приговор, затем их пришлось связать, пришить веки так, чтобы глаза были открыты, а затем отволочь к Зеленой Комнате и забросить внутрь»?
– А как насчет «признаны невиновными»?
– О, – уставился он на свои заметки, – а такое возможно?
Вскоре после этого я заглянул в магазин «Жизнь Мечты», но Джейн там не оказалось, так что я пошел домой переодеться в мой лучший Официальный № 1, чтобы выглядеть на суде как можно приличнее.
Судебное разбирательство
Приговоры в ходе судебных разбирательств в целом были скорее произвольными или политическими, чем проработанными и честными. Присутствие публики было обязательным, слушатели назначались по очередности. Они присутствовали не для того, чтобы отслеживать процесс судебного производства, но чтобы усвоить урок и распространить известия по городу. Это был скорее театр, чем суд.
– Сама разъединенность нашего Коллектива является связующим нас фактором, – сказал де Мальва, как только мы все собрались в Палате Совета, – но эта сплоченность имеет свою цену. Правила, при помощи которых Наш Манселл направляет нас, порой нарушаются гражданами, которые ощущают, что Коллектив дает им меньше, чем они могут дать Коллективу.
Де Мальва открыл разбирательство речью, что было нормой для любого события в нашей жизни. Солнцестояние, сбор урожая, ужин, замена общественного туалета, новый теленок, первый огурец в сезоне. Наверное, он произносит речь даже перед тем, как опорожнить кишечник.
– Для оступившихся мы всегда найдем в наших сердцах милосердие, чтобы помочь им упасть легко, без ненужной боли, – нудно и монотонно продолжал он, – но для злоумышленников, отрицающих Правила, связывающие нас, есть Исправительная коллегия, чтобы судить тех, кто пытается впустить змея в сад Хроматического совершенства.
Зааплодировали все, даже обвиняемые – незачем еще сильнее злить префектов, – но аплодисменты были вялыми, исключая Желтых, которым действительно такое нравилось.
Время перевалило за полдень, и оба велогонщика вернулись с сообщением, что никого из Желтых Кривого Озера найти не удалось. Единственным свидетельством того, что они там были, был их «форд» и единственный рюкзак, в котором лежали несъеденный сэндвич и термос. Дейзи должна была вскоре вернуться, но вряд ли она сможет сообщить что-то еще.
Кроме обвиняемых, публики и заместителей префектов здесь была угрюмая секретарша и ландшафтный дизайнер госпожа Сирениа, ведшая протокол, и Томмо, который деловито что-то корябал в блокноте. Я перехватил взгляд Виолетты, но она смотрела сквозь меня, словно я был уже мертв. Наверное, она уже вычеркнула «замужем» в своей балловой книжке и заменила на «вдова».
– Что же, – сказал де Мальва, – начнем.
Наше дело было не единственным на сегодняшнем заседании. Первым был Никола Сирениа, который подрался с Лотти Серой и сломал ей нос. После сильно расходящихся показаний Никола и Лотти и заслушанных свидетельств о легкой возбудимости Никола и хорошей работе Лотти на благо общины было решено, что Никола «подвергся высокому уровню дерзости со стороны низкоцветной, что не могло не привести в раздражение любого нормального человека». Но чтобы показать, что любое хулиганство будет наказано, Никола будет вынужден предложить Лотти свой месячный рацион пудинга. Точно так же, чтобы показать, что прощение должно поощряться, а мстительность нет, Лотти будет приказано не принимать этот пудинг. Обоим было по девять лет.