Следующей была Кэсси Фламинго, которую застукали с запрещенной технологией. В этом случае обвинителем выступала Банти. Дело касалось работающего граммофона, я видел такой в Кобальте, в музее Того, Что Случилось, и там он был выставлен как последний рабочий экземпляр. Кэсси также обвиняли в обладании циркулярным музыкальным диском исполнителя по имени «Рик Эстли»[31]. Ситуация была неоднозначной, и вопрос заключался в том, имела ли Банти право заглядывать в дорожный чемодан Кэсси, где и были обнаружены оба незаконных предмета.
Кэсси была разумной девушкой хорошего происхождения, пусть и низкоцветной, и устроила хорошее шоу из своей защиты.
– Правила о неприкосновенности чемоданов ясно очерчены и прописаны в манселловской «Книге Образцового Члена Коллектива», – почтительно сказала она. – Правило 1.1.01.02.271 говорит, что «личный чемодан установленного размера – место для личных вещей любого типа, к которым никто не имеет доступа без выраженного разрешения владельца». – Кэсси указала пальцем на Банти. – Желтый префект Горчичная лишь утверждает, что она увидела граммофон и диск в моем чемодане, но поскольку она не может предоставить доказательств, что у меня действительно были эти предметы, я требую, чтобы это обвинение было снято из-за отсутствия улик.
– Прежде отсутствие доказательств никогда не мешало этому суду, – возразила Банти, – и я не вижу, почему сегодня этот опасный прецедент не должен рассматриваться. Я клянусь, что увидела граммофон собственными глазами прежде, чем барышня Фламинго грубо захлопнула чемодан. Более того, этот незаконный предмет стоит перед вами.
Перед нами стоял не граммофон, а чемодан Кэсси, в котором, как утверждалось, хранился граммофон. Это был немного потертый кожаный чемодан установленного образца, пошедший пятнами от воды и чуть побитый.
– Граммофон в вашем чемодане? – спросил де Мальва.
– Нет, сэр.
– Наказание за ложь Главному префекту максимально суровое. Вы это понимаете?
– Да, сэр.
– Это можно легко уладить, – сказал Циан. – Кэсси, я требую, чтобы вы открыли чемодан.
– Я отказываюсь, – ответила она с нервной дрожью в голосе.
– Требование закона и порядка превыше ваших личных нужд в этом случае. Кэсси, откройте ваш чемодан.
– Я отказываюсь.
Ее попросил де Мальва, но получил отказ, поскольку она была в своем праве.
– Хорошо, – сказал де Мальва, – я объявляю, что это дело будет отложено, пока барышня Горчичная не завершит своего расследования. Этот чемодан, предъявленный в качестве свидетельства, останется в Совете до нового разбирательства.
Кэсси изящно поклонилась.
– Я принимаю это решение и буду ждать окончания расследования барышни Горчичной.
Дело возобновлено не будет никогда, и чемодан навсегда останется в Совете. Если бы Кэсси хватило сообразительности – а ей наверняка хватило, – она, предвидя такой исход, перед разбирательством набила бы пустой чемодан камнями.
Три следующих дела касались мелких правонарушений – рискованное поведение, брань и чихание, не прикрывая рот рукой. Было обвинение против Банти относительно ношения рабочих перчаток, которое было снято из-за «недостатка достоверных свидетельств», и потом, после этого предсказуемого результата, настал наш черед. Обвинение было простым – «преднамеренное отъятие чужой жизни». То есть убийство Кортленда Гуммигута.
В этом случае обвинителем выступал господин Бальзамин, который решил, что если кого-то из нас и возможно сломать, то это я. Как только Салли Гуммигут, Банти Горчичная и маленькая Пенелопа Гуммигут выступили с пространными и весьма слезливыми заявлениями в качестве потерпевших, Бальзамин заставил меня встать и в точности описать, что мы делали, когда Кортленд погиб.
– Мы были на вылазке в Верхний Шафран, город на побережье. Префекты отправили нас туда с заданием проверить, пригоден ли город для добычи цветолома. Туда отправлялись многие, но никто не вернулся.
– Вопрос не в вашей храбрости. И он оказался пригоден?
– Мое мнение – нет, – ответил я, – так мы и сказали. Густые заросли, много мегафауны и перпетулит только до Мрачного Угла. После него шестнадцать миль пешком. Если в Верхнем Шафране потребуется наладить добычу, то нам придется прокладывать новую дорогу, возможно даже рельсовую.
– Понятно. И кто добрался до Верхнего Шафрана?
– Виолетта осталась в Мрачном Углу, подвернув лодыжку, а Томмо прошел еще пять миль до наблюдательной вышки, прежде чем повернуть назад. Оттуда я, Кортленд и Джейн направились в Верхний Шафран.
– И что вы там обнаружили?
Я не собирался рассказывать ему, что Верхний Шафран вовсе не заброшен, что там бывают люди. То, что мы обнаружили, как раз и стало причиной подрывной работы, которую мы с Джейн и вели сейчас. Верхний Шафран был свидетельством того, что вопреки всем красивым словам де Мальвы, Коллектив необратимо прогнил.
– Итак, – повторил Бальзамин, – что вы там нашли?
– Ничего, – сказал я, – все заросло цеплючей ежевикой и группами ятевео. Не рекомендовал бы никому туда возвращаться.
– И ты хочешь, чтобы я поверил, что ятевео схватило Кортленда? Он посещал курсы основ безопасности обращения с плотоядными деревьями всего за неделю до того.
– Он спасал меня, – сказал я, – когда его схватило соседнее дерево. Деревья росли близко, и их корни перекрывались.
– Он спасал тебя?
– Да.
Желтый префект несколько мгновений пялился на меня, потом на Джейн.
– И ты поддерживаешь эту чудовищную ложь? – спросил он.
– До последнего слова.
Господин Бальзамин повернулся к де Мальве, и тон его изменился.
– Прекрасно известно, что Кортленд презирал вас обоих и неоднократно говорил об этом матери и сестре. Мысль о том, что он самоотверженно подверг себя – будущего префекта – опасности, настолько несостоятельна, что я могу уверенно сказать, что он никогда такого не делал. И вместо этого я могу предоставить другое, более приемлемое объяснение – вы, улучив момент, толкнули его под дерево, совершив деяние мерзкое и трусливое.
– Все было не так.
– Как мы можем верить словам, исходящим из неблагонадежных уст Эдди Бурого? – вопросил, расходясь, Бальзамин. – Приехавшего в город ради подсчета стульев – повод, который изобрел его собственный Совет, дабы преподать ему урок столь необходимого смирения? Не говоря уже о том, что из-за его «неких мелких нарушений» даже отца Эдди Бурого попросили покинуть пост Цветоподборщика в Нефрите, и у меня есть свидетельство, что Эдвард ради финансовой выгоды соврал, что видел Последнего Кролика. Будешь отрицать?
– Нет, но как это доказывает, что я кого-то убил?
– Это пример того, как антисоциальное поведение, если оставить его без наказания – а так и было, – приводит к полной неадекватности поведения. Мы видели это снова, снова и снова.
– Сколько раз повторялось «снова»? – спросил Томмо, пытавшийся поспевать за ходом разбирательства.
– Три, – ответил господин Бальзамин. – Теперь Джейн Мятлик, ваша напарница в этом злодействе. Эта женщина – бывшая Серая, знакомая с дисциплинарными разбирательствами с пяти лет, хорошо известна своим агрессивным и дерзким поведением, и ходят упорные слухи, что она убила человека.
– Все это к делу не относится, – сказала Джейн. – У вас ничего нет. На самом деле у вас даже меньше чем ничего. Ни единого свидетельства нашей связи со смертью Кортленда.
– Ошибаешься. Тебе не удастся отделаться от ответственности сладкими словами и трусливой приверженностью строгой букве Правил. По счастью, недавние события подтвердили то, что мы уже знали: у вашей парочки есть преступная склонность к устранению Желтых.
Он выдержал театральную паузу и продолжил:
– Пятеро наших лучших, среди них мой сын, пропали вчера в трофейной вылазке, в то же время и в том же месте, где были эти Джейн и Эдвард. Совпадение? Не думаю. Были ли какие-нибудь улики тому, что Джейн бывшая Серая и Эдвард бывший Бурый связаны с этим? Нет.
Он снова помолчал ради эффекта.
– И именно это отсутствие улик прямо указывает на них, поскольку они не только весьма талантливые убийцы, но и столь же искусно заметают следы. Одного намека на улику было бы достаточно, чтобы поставить под вопрос их виновность или даже опровергнуть обвинение и оправдать их, но их нет! Полное отсутствие того, что могло бы связать их с этим преступлением, стало их фатальной ошибкой: они перехитрили сами себя, тщательно замели следы – и оставили нам простор для сомнений.
– Чрезвычайно верное замечание, – произнес де Мальва, откровенно впечатленный. – Хорошо сказано.
Госпожа Гуммигут одобрительно кивнула, а я посмотрел на Джейн, которая пожала плечами.
– Невиновный также не оставляет улик, – сказала Джейн. – Это же очевидно.
– Это ваши слова, – презрительно скривился Бальзамин, – но как мы можем поверить хоть единому слову, исходящему из ваших уст, раз вы врете всю вашу жизнь?
– Это тоже неправда.
– Опять ложь! Есть ли предел лжи этой девицы? Я думаю, мы услышали достаточно; могу ли я открыть голосование по поводу виновности?
Все префекты с готовностью подняли руки, за исключением префекта Смородини, который сделал это неохотно. Он посмотрел на меня и одними губами сказал – «мне жаль».
Желтые на галерее для публики вежливо зааплодировали, и Главный префект де Мальва прокашлялся. В зале повисла тишина.
– Единогласно, – объявил он, – обвиняемые виновны. Наказание может быть только одно – Зеленая Комната и понижение в цвете. Джейн Мятлик отныне Серая, Эдвард де Мальва отныне Бурый. Кроме того, из-за высокого риска побега и вероятности бесчинств, я не вижу иного выбора кроме как применить Специальный Акт 1796-b/D, согласно которому виновные должны быть связаны по рукам и ногам, их веки должны быть пришиты так, чтобы глаза оставались открытыми, и они должны быть медленно отволочены к Зеленой Комнате на веревке, привязанной к ослу. Совет сказал свое слово. Возьмите их, свяжите их, вызовите швею и приведите осла.