— Сына не дал мне Бог, а эта кислятина уродилась совсем не в наш род, — думал иногда барон, глядя на побледневшего и дрожавшего перед ним ребенка. Но вот Агнесса подросла и превратилась в настоящую красавицу, и несмотря на весь страх и всю ненависть к барону на его неприступной скале стали появляться молодые рыцари, доблестные вдовые бароны; даже герцоги засылали сватов, так хороша была дочь жестокого рыцаря!
Надоели барону эти вечные приезды и сватовства, не хотелось ему выдавать своей дочери замуж: был он очень жаден и скуп и пришлось бы мало того, что расходоваться на свадебные пиры, но и отдать еще в приданое Агнессе владения, что достались ей от ее деда — отца ее матери. Решился барон перехитрить женихов; замок его стоял на отвесной скале, и не было к нему ни подступу, ни подъезду — обитатели замка сообщались с миром лишь при помощи лестницы, ступени которой были высечены в самой скале, службы же и замковые конюшни стояли внизу, в долине, и даже сам барон оставлял там своего верхового коня.
И вот собрал он в замковом зале всех своих гостей и со злобной усмешкой сказал им:
— Каждый день приезжает множество храбрых рыцарей и доблестных баронов свататься к моей дочери; засылают сватов даже владетельные князья и принцы. Рад был бы я породниться со многими из вас и из тех, что приезжали или присылали сватов раньше вас: горжусь я честью, которую вы оказываете мне, но дело в том, что дочь у меня одна, и я не знаю, кому отдать предпочтение; спрашивал и ее, но она отвечала мне, как и подобает хорошо воспитанной девушке: «Кого выберете вы, того и назову я супругом!»
— И вот решил я, чтобы никого не обидеть, предложить желающим получить руку моей дочери, а вместе с ее рукой и владения ее в Трансильвании, попробовать взобраться в мой замок верхом. Первый, кто совершит этот подвиг, получит руку моей дочери — кто бы ни был он: рыцарь ли, барон или простой крестьянин!
Переглянулись рыцари и бароны. Побледнела Агнесса. Давно втайне любила она Куно, горожанина Гомбурга, строителя и механика. Любил ее и Куно, и видались они в долине, куда спускалась Агнесса со своей кормилицей. Спускалась она утешать угнетенных ее отцом, помогать ограбленным. Все окрестные жители любили Агнессу, но еще больше любили они Куно: много добра делал он простому народу, и все, что имели они лучшего, шло от него. Храм, куда стекались на молитву все несчастные жители долины, был выстроен Куно; величественно возвышался он надо всею долиной, и колокольня его устремлялась к небу, как будто вознося молитвы угнетенных прямо к престолу Всевышнего. Недра Гарца и Шварцвальда раскрылись по мановению руки Куно и отдали жителям свое серебро, свою медь и другие сокровища — все, что горные духи сохраняли так глубоко под землей.
— Волшебник наш Куно! — с гордостью говорили гомбургцы, — никогда не ошибается он: ходит и стучит палочкой, а когда остановится и скажет «ройте» — там, наверное, найдут клады горных духов.
— Нет на свете человека добрее Куно! — восклицали бедные и обделенные окрестные жители.
Слушала все это Агнесса и смотрела на Куно, а Куно и сам не спускал глаз с красавицы. Иногда приходил он и в замок, когда барона не было дома, пробирался в высокую башню Агнессы, и сидели они, крепко обнявшись, по целым часам и говорили о светлом будущем, сами не зная, когда и как могло оно наступить для них. Так шло время, и вдруг услыхала Агнесса о решении своего отца. Бросилась она в долину к Куно, но Куно уже знал об этом и, полный отваги, сказал ей:
— Теперь ты моя! Я непременно выиграю приз!
— Куно, Куно, — печально говорила девушка, — ведь этот подвиг столь же возможен, как возможно человеку попасть на луну: даже козы не могут взбираться на вашу скалу, домашняя кошка, и та содрогается, когда смотрит вниз. Отец нарочно предложил это испытание: никому не по силам оно, и останется он обладателем моих трансильванских владений, и никто не вправе будет упрекнуть его. Не участвуй в состязании — лучше подождем благоприятного случая. Ты знаешь, что ни за кого, кроме тебя, не пойду я — лучше умру!
— Нет, мы давно ждем, обманываем и хитрим. Будь что будет, а я сегодня же пошлю барону извещение, что принимаю его условия.
Печально вернулась в свою башню Агнесса и решилась присутствовать при состязании, и, если Куно сорвется, броситься вслед за ним с высокой башни. Пришла она на другое утро к барону и, к его удивлению, твердо сказала ему:
— Отец, я желаю присутствовать при состязании рыцарей!
— Это зрелище не для робких голубок, — отвечал ей барон, — немало рыцарей примет участие в нем и немало мешков с костями скатится в долину. Этим путем вряд ли дождаться тебе суженого!
— Позволь, отец, я хочу сосчитать, сколько погибнет из-за меня людей!
— Изволь; вот одного ты можешь уже записать в свою книгу умерших: Куно, общий здешний любимец, принимает условия состязания. Я очень рад, что свернет он себе шею, давно до него добираюсь. Куно — мой зять! вот-то потеха!
Побледнела Агнесса и, наклонив голову, вышла из комнат отца. Наступил день состязания. Вышел на башню жестокий барон, и мужественно стала около него девушка. Множество всадников собралось внизу под скалою. Ждали только сигнала. Вот взвилась сигнальная стрела, и что же случилось? Множество соколов поднялось из долины и спустилось на балкон, с которого смотрел барон.
— Одни только сокола могут летать так прямо и высоко — выбирай из них себе зятя! — закричали насмешливо рыцари.
С яростью схватил барон одного из соколов и хотел задушить его, но птица клюнула его прямо в глаз и улетела.
— Прощай, соколиный тесть! — кричали рыцари, разъезжаясь.
Барон метался, проклинал, сзывал своих слуг, но напрасно: рыцари уже ускакали, смеясь и напевая; улетели за ними и их сокола. Во всей этой суматохе никто не заметил всадника, который смело поднимался по отвесной скале. Одна Агнесса замерла на месте: она не спускала глаз с всадника — она знала, что это Куно. Не слыхала девушка оскорбительных слов рыцарей, хорошенько не заметила она и соколов: отмахивалась она от каких-то птиц, мешавших ей смотреть на ее милого и с ужасом следила за каждым шагом всадника; он же медленно и уверено все поднимался и поднимался...
— Кажется, Бог посылает тебе какого-то жениха, — сказал ей удивленный барон, — охотно спустил бы я его под гору, но надеюсь, что и сам он сломает себе шею на последнем повороте, если не скатится еще раньше.
Но всадник не скатился и не сломал себе шеи на последнем повороте, а миновав его, при общих восклицаниях и трубных звуках, подъехал к дверям замка. Это был Куно.
Забыв все на свете, кинулась было к нему Агнесса, но на пороге зашаталась и упала без чувств.
— Я говорил, что это зрелище не для таких, как ты, — сказал барон и, хладнокровно перешагнув через лежащую девушку, подошел к Куно.
— Я должен согласиться выдать за вас мою дочь, потому что я обещал выдать ее за того, кто проедет верхом в мой замок. Вы совершили этот подвиг. Но...
— Тут но не у места, — прервал его Куно. — Я совершил этот подвиг, чтобы получить руку Агнессы, и вы должны сдержать свое рыцарское слово. Тропинка, по которой поднимался ваш будущий зять, сделана для черта, а не для доброго христианина!
— Разумеется, я сдержу свое рыцарское слово, — насмешливо возразил барон, — и выдам свою дочь или за вас или ни за кого. Вы добрались сюда при помощи черта, пускай же он поможет вам и еще раз: завтра к полудню должны вы обратить тропинку, по которой взобрались сюда, в широкую проезжую дорогу — по ней приезжайте на свадьбу с Агнессой. Если дорога не будет готова, не видать вам моей дочери, но зато не выдам ее и ни за кого другого. Теперь же прощайте.
Печально поник головою Куно и медленно сошел с Соколиной скалы, ведя за собою своего коня.
— Никогда больше не видать мне Агнессы, — думалось ему, — как жестоко обманул меня барон!
Вернулся домой Куно и позвал своего старшего землекопа.
— Во сколько времени можно провести проезжую дорогу по Соколиной скале?
— Если все наши работники день и ночь будут заняты этим, то месяцев в восемь можно будет прорубить в скале неширокую ложбинку, удобную для всадника, — отвечал землекоп.
Вздохнул Куно: знал он это и сам, а спросил землекопа лишь для облегчения сердца. Не сиделось ему дома; пошел он в свой любимый лес на берегу Рейна, сел там, прислонясь к большому камню, и глубоко задумался.
Совсем стемнело; взошла луна и, медленно выплывая, осветила своим голубоватым светом всю окрестность, а Куно все думал и ничего не видал, что происходило вокруг него. Между тем, давно уже из-за камней с любопытством выглядывали маленькие человечки в красных колпачках, какие обыкновенно носят горные жители, и с длинными седыми бородами.
— Юноша, — обратился наконец к нему один из этих старичков, — если бы ты обещал нам не трогать наших кладов в Тюрингенвальде и не разрушать наших жилищ, как сделал ты это в Гарце и в Шварцвальде, то мы помогли бы тебе проехать по широкой дороге в замок барона!
С удивлением смотрел Куно на маленьких людей и долго не мог прийти в себя от изумления.
— Мы — горные духи, — продолжал старичок, — со своими подземными галереями дорылся ты до наших сокровищ; нам не жалко их, но понемногу добираешься ты и до нас: молоты твоих работников лишают нас покоя и счастья, и пришлось нам перебраться в Тюрингенвальд — не гони нас оттуда!
— Не желал я вам зла, горные духи, — отвечал ласково Куно, — не трону я Тюрингенвальда, не трону, если даже и не поможете вы мне в моем деле! Живите себе там спокойно!
— Мы поможем тебе, добрый Куно! — прокричали духи, исчезая в тумане.
Пошел Куно домой, и надежда против его воли прокралась в его сердце. Всю ночь не спал Куно, да и никто не спал в окрестностях Соколиной скалы: такой бури и такого грома, какие были в эту ночь, не запомнят старожилы. Но солнце взошло спокойное и ясное.
Оседлал своего коня Куно и поехал к замку; чертовой тропинки, по которой поднимался он накануне с величайшей опасностью для жизни, не существовало — перед ним лежала широкая каменная и довольно пологая дор