— Откинь свой капюшон, Берта! Меня бояться нечего: я — Дитер! Много лет ищу тебя, моя дорогая!
Побледнела Берта и упала на грудь своему милому...
Долго потом сидели они на пороге кельи и рассказывали друг другу, как они жили и как страдали за эти долгие годы.
— Но теперь, милая Берта, нас ждет счастье, хотя и позднее!
— О, милый мой, счастье земное так непрочно и мимолетно, и так осталось нам мало жить на этом свете, что не стоит говорить о нем.
— Берта, Берта, я нашел тебя, моя дорогая, и не хочу терять тебя! Пойдем в мой замок, нас обвенчают сегодня же, и мы проживем вместе ту часть нашей жизни, которую Господь уделит нам по своей благости.
— Нет, милый, я не пойду за тобой. Я дала клятву посвятить себя Богу, если вернешься ты невредимо из плена: оруженосец отца рассказал нам, что видел, как взяли тебя сарацины, когда скакал ты на помощь отцу. Господь вывел тебя чудесным образом из плена, спас и меня от руки Альфонса, и я исполню обет свой — останусь в этой келье служить Ему, останусь до моей смерти. Простимся, мой дорогой, до свидания в лучшем мире; молись и надейся свидеться там, где нет больше разлуки!
Простились и навсегда разошлись Дитер и Берта. Часто после того проходил Дитер по Штромбергскому лесу и только издали смотрел он на хижину отшельника. Раза два видел он и Берту: прошла она мимо него, неся корм козе, но его не узнала, а если и узнала, то не показала и виду.
Года через два в прекрасный осенний день шел опять Дитер по Штромбергскому лесу и вдруг услыхал он жалобное блеяние козы.
— Это коза Берты, — подумал он и пошел на ее голос.
Все было тихо вокруг хижины отшельника, дверь была отворена и на пороге стояла белая коза и жалобно блеяла.
Дитер вошел в келью: на соломенной постели лежала Берта. «Она первая пошла на свидание туда, где нет разлуки», — подумал рыцарь, вспоминая ее последние сказанные ему слова.
После смерти Берты на месте ее хижины на Штромберге была выстроена часовня, где под большим распятием покоится ее тело. На фронтоне часовни была высечена надпись:
— Молись и надейся на свидание там, где нет разлуки!
Куда девался сам Дитер, так и осталось неизвестным. Сохранилась ли теперь часовня — мы тоже не знаем.
Звезда печали
Во времена первых крестовых походов жил в Птолемее очень богатый и знатный паша; одного только не доставало паше для полного его счастья — детей. Целый гарем жен был у паши, а детей все не было, как ни молился он Аллаху.
Но вот наконец родилась у него дочь. Хотелось паше иметь сына, но что же было делать? Хорошо, что родилось дитя, хоть и девочка. Радость была большая во всем дворце знатного паши.
В комнате, где лежала новорожденная, было тихо: пол был устлан мягким ковром, мягкие шелковые диваны стояли по стенам; высокие курильницы распространяли благоухание. Все располагало к сладкой дремоте, да и все спало кругом... Домашний эльф стоял на страже у изголовья высокого ложа: ребенок спал на груди матери, голову его окружал венок из ярких звезд — из звезд счастья. Все было дано новорожденной дочери могущественного паши: красота, любовь, богатство, почесть...
Но вот тихо отворилась дверь, и вошла в комнату высокая женщина в черном платье; увидав ее, почтительно отошел в сторону домашний эльф и погасил свой факел. Подошла женщина к высокому ложу, вынула у спавшей матери душу, а голову девочки украсила самой яркой и крупной звездой, и звезда эта затемнила все другие; называлась она звездой печали и скорби.
Даже самый дворец турецкого паши не мог служить защитой против черной женщины, которую люди зовут Смертью.
Во дворце паши в то время томился пленный рыцарь, один из первых крестоносцев. Был он с берегов далекого Рейна, где ждала его семья и где толпилось в его замке множество слуг и вассалов, а между тем здесь, в далекой Птолемее, впрягали его вместе с волами в плуг, погоняли и всячески мучили его в плену у жестокого паши.
Не знала об этом маленькая новорожденная дочь знатного паши, да если бы и знала, не поняла бы она, что такое страданье: лежала она на высоком ложе, укрытая шелковыми одеялами; ей было тепло и светло, несмотря на то что покоилась ее голова не на груди матери и что яркая звезда печали горела по-прежнему над ее челом.
Когда девочке минуло шесть лет, Птолемея была взята крестоносцами, а паша с дочерью достались в добычу тому самому рыцарю, которого во дворе паши впрягали в плуг вместе с волами и погоняли кнутом.
Рыцарь-христианин сейчас же отпустил пашу на свободу. Но не того ждал паша: ждал он себе возмездия, а потому заблаговременно принял яд. Умер паша, а девочка со звездой печали на челе осталась на руках у рыцаря.
Привез рыцарь девочку в свой родовой замок на Рейн, к своей милой жене, к своим дорогим детям.
Было место за столом рыцаря для маленькой сарацинки, была приготовлена для нее и теплая постель в одной из башен его замка, но не было ей места ни в сердце рыцаря, ни в сердце его доброй жены, ни даже в сердцах их маленьких детей. Всегда была одинока дочь паши, и яркая звезда печали по-прежнему горела на ее челе.
Так шло время, и незаметно превратилась маленькая сарацинка во взрослую девушку. Волосы ее были все так же черны, темные глаза ее сияли огнем, как у всех дочерей Востока, но яркая звезда печали по-прежнему горела на ее челе.
Жила девушка в самой отдаленной замковой башне; никто никогда ничему не учил ее, и ничего не знала она, а только слушала по воскресеньям и праздникам звуки органа: эти торжественные звуки доносились до нее из замковой церкви, доносились в ее маленькую комнату в отдаленной башне, но все то, что совершалось в это время в церкви и во всем мире, оставалось для нее закрытой книгой, и крупные слезы сверкали в ее блестящих черных глазах.
Прошли еще года.
Рыцарь умер, его жена тоже; дети их разбрелись по свету, а всеми забытая сарацинка оставалась все в той же самой отдаленной замковой башне и оттуда по-прежнему слушала звуки органа, доносившиеся до нее, но уже не из замковой церкви, давно была она заперта, а доносились они из церкви соседнего бурга.
Так сидела она в своей башне, а звезда печали все так же ярко горела на ее челе.
Так прошла целая долгая жизнь! Волосы сарацинки не падали уже роскошными черными прядями, глаза ее не сияли огнем, и только звезда печали неизменно горела над ее головой. Но раз ночью вошла к сарацинке в башню высокая женщина, долгожданная гостья, прикоснулась она рукой к ее голове и яркая звезда печали погасла в ее волосах.
Все было кончено для дочери могущественного птолемейского паши.
Когда на другое утро вошла к ней жена привратника, приносившая ей ежедневно пищу, она увидала, что сарацинка лежит со сложенными на груди руками и с лицом, сохранившим светлое и в то же время серьезно-торжественное выражение, а вокруг ее головы сиял венок из звезд — из всех звезд счастья!
Сарацинку похоронили в замковом парке — не место было ей на христианском кладбище; но солнце освещало ее могилу наравне с могилами христиан, и звуки органа из открытых дверей церкви доносились и до нее!
Часы города Страсбурга
Некогда в Страсбурге в одной из самых узких и темных щелей, считавшихся в средние века улицами, в бедном полуразвалившемся доме жил старый механик. Целые дни горел огонь в горне его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих.
Давно поселился здесь старый механик — еще тогда, когда дом, в котором он жил, не представлял собою развалин, когда его дочь, Гута, была крошечной девочкой, едва умевшей ходить, а не невестой Ганса, одного из самых зажиточных граждан города Страсбурга, и когда жена механика была цветущая здоровая женщина, а не лежала на городском кладбище под тяжелым серым камнем.
Да, давно поселился старый механик в узкой улице Страсбурга, и с тех пор целые дни вился дым из трубы его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих. Сначала соседи обращались к механику со своими небольшими заказами — кто замок починить, кто сделать ему похитрее запор для амбара; кто тихонько просил смастерить ему острый кинжал, запрятанный в простую палку: запрещено было горожанам носить оружие, а времена были далеко не безопасные, вот они всячески и хитрили!
Но механик не умел справляться с заказами, исполнял их из рук вон плохо, а иногда и совсем отказывался, отговариваясь тем, что не имел времени.
— Что же делает он? — спрашивали соседи: дым вьется из трубы его мастерской целыми днями, а лампа его далеко за полночь освещает путь запоздалым прохожим.
— Что делает твой отец? — приставали с расспросами к маленькой Гуте.
— Винтики, колесики, замочки! — отвечала умная девочка.
Слухи дошли до цеха. Заказал механику цех слесарей дюжину замков для городской ратуши. Но замки оказались плохи и грубы.
— Какой же ты мастер! — говорили ему степенные старшины цеха, — если не умеешь замка сделать?
— Это делал не отец, — вмешалась маленькая Гута, — это делал наш подмастерье, Генрих!
— Тем хуже, если ты пренебрегаешь заказами цеха! — сказали ему старшины и лишили его звания мастера.
Время шло. Целыми днями по-прежнему вился дым из трубы мастерской механика, и лампа его далеко за полночь освещала путь запоздалым прохожим. Жену механика снесли на городское кладбище, из маленькой Гуты выросла первая красавица Страсбурга. Вся городская молодежь добивалась руки молодой девушки. И отцы, и матери женихов этому не противились: «Гута сама по себе была славная девушка, лучшая пряха в Страсбурге, ее пряжа всегда стояла в цене. Да и у механика, знать, водятся деньжонки — работает он на себя, а не на людей: медник поставляет ему немало всякого металла и всегда получает расчет правильно и без задержки». Так думали благоразумные жители Страсбурга, имевшие сыновей, желавших жениться на Гуте.