Ушли отцы города на совещание и вынесли следующую резолюцию:
«Город Страсбург принимает в дар часы от их изобретателя. Но все-таки должен он поклясться, что никогда никому не сделает ничего подобного, и часы останутся славой и гордостью его родного города».
— Не могу дать я такой клятвы, — отвечал механик, — я изобрел часы на пользу людям, и чем больше будет часов на свете, тем лучше. Теперь делаю я часы для города Базеля и учу своего подмастерья, я стар и скоро умру, пускай же он приносит пользу, продолжая мое дело.
Ушли опять отцы города на совещание и вынесли приговор: «Если механик не хочет дать требуемой клятвы, то выколоть ему глаза, чтобы не мог он ни сделать других часов, ни научить своего подмастерья». В знак особенного внимания отцы города дали механику неделю на размышление. Через неделю верховный совет из лучших граждан города Страсбурга снова позвал механика:
— Согласен ли ты дать требуемую клятву?
— Нет, не согласен, — с презрительной улыбкой отвечал им механик.
Через три дня назначено было исполнение приговора.
Накануне казни спросили отцы города,не имеет ли механик какого-нибудь особенного желания — они готовы исполнить его в уважение заслуг механика.
— Желаю, чтобы моя казнь совершилась в зале ратуши перед часами: последнее, что я увижу на свете, будут они.
В день казни собрались отцы города в своих торжественных тогах; городская стража привела механика и поставила его перед его часами.
Долго смотрел на них несчастный старик: хотел было он разбить свое изобретение, поднял было даже руку, но потом сказал, обращаясь к своим судьям:
— Кончайте ваше славное дело, вы, лучшие граждане города Страсбурга, а то я не ручаюсь, что часы мои переживут меня. — Но не успел он проговорить этих слов, как зашатался и упал мертвый.
В тот же момент часы как-то точно застонали... пробили девять раз... внутри у них зазвенело, как будто струна... зазвенело словно от боли... гири упали сами собой, маятник замер; и все замолкло... Часы остановились...
Но дело механика не погибло.
Подмастерье его знал больше, чем полагали почтенные отцы города Страсбурга. Он бежал в Базель и там на свободе продолжал дело, начатое его учителем.
Лет через сто часы вошли во всеобщее употребление.
Но никто не брался чинить часов ратгауза, и оставались они памятником злого дела, совершенного отцами города Страсбурга, лучшими из его граждан.
Только в 1842 г. часы эти были починены французским мастером.
Ибургские черти
Рассказывают, будто раз в старые-старые времена налетало в Баден такое множество всякого рода чертей и больших, и малых, и сильных, и слабых, и такие стали они строить штуки добрым баденским жителям, что хоть собирай пожитки да уезжай из родного города.
Чего-чего ни предпринимали отцы города — и выкуривали-то чертей, и колокольными звоном их выгоняли — нет, ничего не берет! Расхаживают по Бадену да штуки строят: то вдруг бургомистра, почтенного г. бургомистра заведут в кабак и напоят чертовым зельем до того, что на соблазн всему народу выползет почтенный муж оттуда на четвереньках; то госпожу бургомистершу, стыдно даже сказать, затолкают, подумайте, в свиной хлев! Каково это?
Старый профессор, самый известный гражданин Бадена, уважаемый отец семейства, привел вдруг в свой дом босоногую пастушку и женился на ней. Все это по наущению черта! Дочь же богатейшего в Бадене кожевника убежала с проезжим рыцарем; ну отец и послал ее за это ко всем чертям! Теперь они с ней и нянчайся.
Как бы то ни было, но проделки нечистых духов так надоели баденцам, и особенно монахам соседнего монастыря, что решились они избавиться от чертей хитростью: три дня и три ночи вязали сети и капканы все городские жители, от мала до велика, и навязали их столько, сколько только хватило крепких ниток и бечевок в Бадене.
Монахи расставили эти ловушки по всему городу, на всех дорожках, на всех дорогах и у всех ворот. Наутро пошли собирать добычу: немало попалось в капканы ко всеобщему удивлению и почтенных городских жителей, и жительниц. Напр., булочница попалась ночью у ворот сапожника — совсем на другом конце города от своего дома. Как, например, занесло бургомистра на мельницу? Но все это вспоминали и разбирали уже потом, а тут очень радовались, что попалось в капканы и множество разных чертей.
Монахи забрали чертей в мешки и свалили свой черный товар в развалинах Ибурга. Ибург был старинный замок, давно обратившийся в развалины. Развалины эти были страшные, черные, совсем под стать чертям. Тут-то монахи развязали мешки и повытряхли свою добычу.
— Живите, мол, милые, в этих камнях да впадинах!
Не посмели черти ослушаться монахов, тут и остались.
В Ибургском замке уцелела одна башня, в которой жила вдова старого привратника, тетушка Кеппен, как все звали ее, со своею дочкой, красавицей Ритой.
Тетушка Кеппен и Рита обе были очень набожны и трудолюбивы. Целые дни проводили они за пряжей льна, который сеяли сами в старом саду замка, сами обрабатывали его, сами дергали и мочили.
На всем побережье Рейна не было таких искусных прях, как тетушка Кеппен и Рита!
Прежде всего черти пытались было проделывать свои штуки над этими женщинами, да не тут-то было: ни одна штука не удавалась. Хотели было они повыдергать их лен, но женщины сеяли его с молитвой, и не пришлось и тут чертям поживиться. Молоко собрались выпить — горшок поставила тетушка Кеппен опять-таки с молитвой; на тетушкином венике покататься — и то не удалось: Рита вязала его и пела псалмы.
В башню к женщинам и не суйся — везде по углам изображения святых, а во всех нишах св. Мадонна.
Подкарауливали они было Риту, когда она гуляла по развалинам со своим женихом, Карлом, да тоже ничего из этого не вышло: у Карла была прескверная привычка на ходу размахивать палкой, приговаривая: «вот тебе, вот тебе!», и всякий раз угодит кому-нибудь из чертей то по затылку, то по носу.
Очень не нравились эти люди новым обитателям замка!
Стали уходить черти гулять по окрестностям, но и там нечего было им делать: какие были в те времена окрестности у Ибурга? — Поля да луга, луга да пашни да Рейн великий!
Наконец, от скуки подружились они со злыми речными пряхами. Были то ведьмы, и жили они в великом Рейне и из человеческих волос пряли нитки и вязали крепкие сети, а потом продавали свой товар в аду: в эти сети отлично ловились слабые люди. Всячески добывали себе пряхи эту пряжу: заманивали неопытных купальщиков в Рейн, стаскивали в воду пьяных рыбаков и матросов; но особенно ценили они женские волосы, да только редко попадались они ведьмам: известно, что женщины осторожнее и — что греха таить? — трезвее мужчин.
Давно злились пряхи на тетушку Кеппен и зарились на прекрасные волосы Риты, а потому взялись помогать чертям в войне их с этими двумя женщинами.
Девушки и юноши соседних деревень любили по вечерам зимой собираться в башню, как называли они жилище привратницы. Девушки приходили с прялками, те же, насторожив подлиннее уши. Пока дружно вертелись колеса прялок женщин, мужчины слушали тетушкины рассказы. А и мастерица же была она говорить! Чего-чего только ни рассказывала она молодежи, причем немало доставалось в этих рассказах и соседям, как называла она чертей.
Ну вот в один прекрасный вечер вошла в зал башни очень нарядная и красивая городская дама с прялкой из черного дерева. Вежливо обратилась она к хозяйке и попросила у нее позволения провести вечер в компании.
С удивлением взглянули на нее все, но делать было нечего — вежливость требует вежливости, приветливость вызывает приветливость: Рита встала и подала ей лучший стул, какой только нашелся в их хозяйстве.
Сконфуженное общество понемногу оправилось. Начались снова шутки, смех и рассказы. Когда дама простилась и ушла, начались, как водится, толки и о ней: все недоумевали, откуда взялась она; одни, шутя, уверяли, что явилась она с озера Гобин[2], другие — что прилетела она на помеле. Но вообще женщинам она понравилась больше, чем мужчинам, особенно же понравилась она Рите, с которой была необыкновенно любезна.
Когда молодежь разошлась, и в башне оставались только тетушка Кеппен, Рита и Карл, тетушка сказала, обращаясь к Рите:
— Не ходи, моя милая, сегодня к Рейну, — наверно была у нас злая пряха: видно, недостает у них на дне кудели для пряжи.
— Вот, матушка, вы и ошибаетесь. Это горожанка из Бадена и гостит она у кожевника Петра; мне сказала это Эмма Ленц.
— Если бы это была гостья кожевника Петра, то наверно кто-нибудь из его семьи пришел бы с нею сюда: не пустят чужого человека одного бродить по дорогам, да еще ночью.
— Я с вами совершенно согласен, — возразил Карл, — а потому прошу тебя, Рита, не очень дружись с ней: затянет она тебя в Рейн, таких золотых волос не приходилось, я думаю, прясть им с основания их царства. Берегись, Рита, и не выходи без меня никуда!
На другой день только что собрались девушки в башню замка, явилась опять незнакомка со своей прялкой из черного дерева. Села она в кружок девушек, и колеса ее прялки завертелись еще скорее, еще громче, чем у других прях.
В том же самый час, как и накануне, молодая незнакомка встала и ушла.
С тех пор приходила она каждый вечер, и все так привыкли к ней, что скучали, если она запаздывала. С Ритой она очень подружилась, и та не слушала никаких предостережений ни матери, ни жениха. Раз вечером Карл не мог прийти в башню и просил Риту ни за что не выходить провожать гостью. Теперь все знали наверное, что это не баденская родственница Петра-кожевника, но тем не менее она никому, кроме тетушки Кеппен и Карла, не внушала недоверия, таково было всеобщее к ней расположение.
Точно нарочно в тот самый вечер, когда Карл не мог прийти к своей невесте, тетушка Кеппен прихворнула и лежала в своей каморке; молодежь же собралась в башне по обыкновению; пришла по обыкновению и незнакомка. Один из шутников, пользуясь тем, что тетушка Кеппен больна, и некому журить его, перевел часы часом назад и, улучив минутку, когда незнакомка отвернулась, окропил ее прялку с