Всю ночь просидел воин у ног прекрасной Гетты и не мог наглядеться, не мог налюбоваться на нее. На утро пошел он разыскивать жреца богини Фреи, который навеки соединил бы его с его милой.
На другой день после заката солнца вернулся воин в сопровождении жреца Фреи в священную рощу Герты. Долго искали они жрицу и, наконец, нашли ее у священного ключа богини целомудрия: неподвижно лежала жрица грозной богини, а волк терзал ее сердце и пил ее кровь.
Бросился воин на волка и ударом меча положил его на месте. Поднял он свою Гетту, но глаза ее были сомкнуты навеки...
Не настало для Гетты желанного завтра.
Сожгла грозная богиня Фрея священную рощу Герты, разрушила ее жертвенник и такой чащей орешника и винограда поросло это место, что нет возможности разыскать его: остался только ключ, да и тот с тех пор носит название «волчьего ключа»; иногда зовут его «фонтаном Гетты», но все следы грозной богини уничтожены навеки.
На месте священной рощи построен знаменитый Гейдельбергский замок. Он был сожжен в 1807 г., но и в развалинах стоит грандиозным памятником прошлого.
Кто из путешествовавших по Европе не гулял по его разрушенным обширным залам, не вспоминал исторические пиры Елизаветы Гейдельбергской; кто не влезал на огромную бочку супруга Елизаветы, Фридриха; кто не мечтал при лунном свете на уцелевшей башне замка и не бродил по огромному парку, — но помнит-ли кто-нибудь историю Гетты?
Лет десять прошло с тех пор, как в последний раз ходили мы по этим развалинам. Теперь, говорят, зал Елизаветы уже реставрирован для городских собраний и концертов; в парке гремит музыка; фонтан Гетты украшает цветник. Если это правда, то жаль нам прежнего величавого покоя старых развалин.
Трейенфельс, или Утес верности
Вернулся престарелый Вальтер в свои родовой замок в цветущей Трансильвании, вернулся после стольких долгих лет, что провел он в Палестине. Вернулся покрытый славой, но израненный и почти слепой: хотелось ему мирно дожить свои последние дни. Навстречу выбежала к нему его красавица дочь, Либи: покинул он ее еще в пеленках — теперь же была она уже невестой. Вслед за нею вышел к нему рыцарь, тот, кому отдала она свое сердце.
— А где мать твоя, Либи? — спросил старый рыцарь, обнимая дочь.
— Лежит она под тяжелым камнем у стены замка — убита была она горожанами города Кёльна, когда они напали на наш замок. Меня спасла моя старая кормилица и увела в свою хижину в глубине леса!
— Отомстил ли кто-нибудь горожанам города Кёльна за оскорбление и вероломство?
— Нет, отец, никто не отомстил за нас: объявил Кёльнский архиепископ Божий мир, и не смеет теперь рыцарство обнажить меч.
— Шотт Грюнштейн, — обратился Вальтер к жениху своей дочери, — слеп я, изранен и не могу отомстить за бедную жену мою, но тебе не видать моей дочери, пока не отомстишь ты за ее мать горожанам города Кёльна!
— Не те уж теперь времена, — возразил Шотт Грюнштейн, — суд разобрал это дело, и горожане города Кёльна заплатили вашему сенешалу такую большую пеню, что стали вы вдвое богаче, а архиепископ издал эдикт, по которому каждый рыцарь или горожанин, поднявший оружие не против врага Христова и не против врага императора, считается вне закона, и каждый вправе убить его. Император скрепил эдикт своею подписью.
— Как? мне заплатили за жизнь моей жены, павшей от руки разбойников-мещан? Сейчас же Либи отошли назад деньги: я не усну спокойно в моем родовом замке, пока эти деньги не будут возвращены, — я все буду считать, что и постель моя, и каждый кусок хлеба, что съедаю я здесь, оплачены кровью моей доброй и верной подруги.
— Но ведь это случилось уж пятнадцать лет назад, — опять возразил Шотт Грюнштейн, — мы с Либи были детьми, сенешал вашего замка давно уже умер, деньги давно пошли в дело — не собрать нам с Либи такой суммы, да и кому пошлем мы ее теперь?
— Позови длиннополого сутягу в остроконечной шапке: пускай приведет он в порядок дела и вернет архиепископу города Кёльна все до последней монеты. Архиепископу по праву принадлежит цена крови.
Разнесся слух по всей Трансильвании и по всему Рейну, что вернулся Вальтер и объявил себя противником «Божьего мира», а кёльнскому архиепископу отослал ту пеню, что уплатили ему горожане города Кёльна за разбойничий набег на его замок. Много было толков о том, что сюзерены поддерживают городских жителей и совсем уничтожают рыцарство.
Стали понемногу собираться недовольные рыцари со всей Германии в замок Вальтера. Слушали они пламенные речи старика, и сердца их разгорались местью и старой отвагой.
Молодые рыцари, преданные слуги императора, старались помирить недовольных, но... подливали они только масла в огонь. Шотт и Либи расстались. Вальтер сказал жениху своей дочери, что в роде его еще не бывало зайчат.
Грустно преклонил голову Грюнштейн и вышел из замка Вальтера, а Либи умела только молиться и плакать.
Но вот издал архиепископ новый эдикт: еще строже и суровее отнесся он к рыцарям Трансильвании, и в замке Вальтера собралось еще больше недовольных. Вышел старик, потрясая эдиктом, и в пламенной речи излил все, что накипело в душе его за долгие годы страданий.
— Благодаря папе и императору бросали мы свою родину, жен и детей, — говорил он, — и шли на долгие годы биться с неверными в далекой стране. Вернувшись израненными, бессильными, старыми, мы видим, что замки наши разграблены, жены убиты, дети воспитались рабами вроде Шотта Грюнштейна, и за все это нам говорят: «время другое — надо смириться: пока вы проливали свою кровь в Палестине, разбогатели мещане; правда, они разбогатели грабежом, но торговля есть торговля — она есть главная сила, а потому смиритесь!»
— Стары мы, Вальтер, — отвечал один из его товарищей, — что можем мы сделать? а наша молодежь — желтоносые цыплята, и не понимают они, что новые времена создаются старыми людьми.
— Не вся молодежь такова, как Шотт Грюнштейн, — возразил один из рыцарей и, подняв кубок, вскричал: — Пью за восстановление рыцарства!
Кубки пошли вокруг стола. Миннезингеры запели о старинных рыцарских подвигах; старики стали рассказывать о том, что пришлось испытать им в своей жизни; горячие головы воспламенились... и дня через два Кёльнский архиепископ был убит.
Вознегодовала вся Германия на это злодейство, и император потребовал строгого следствия. Открыли, что архиепископ пал от руки рыцаря жертвой заговора, во главе которого стоял старый Вальтер.
Не знал ничего об этом слепой старик — не вызывали его в суд, не спрашивали его и на следствии: лежал он больной, а Либи сидела с ним и читала ему Библию. Но вот вбежал Шотт с зажженным факелом и закричал:
— Спасайся, Либи, и спасай отца! Император приказал сжечь ваш замок и не оставить в нем камня на камне. Я захватил первый факел, чтобы успеть предупредить вас!
— Да? Ну так ты один из первых поджигателей, Шотт! — грустным голосом сказал старик, а Либи, не взглянув даже на своего жениха, встала, молча взяла отца под руку и вывела его через подземный замковый ход в лесную чащу. Вскоре зарево пожара осветило им путь. Либи нашла глубокий грот в одной из скал над рекой и поместилась там с отцом; в том же лесу жила кормилица Либи, и с ее помощью доставала она необходимую для старика пищу.
Иногда выводила Либи своего отца из глубокого грота и сидели они на скале: смотрела девушка на белые паруса, мелькавшие мимо них на Рейне, на отдаленные замки, и старалась развеселить старика рассказами о том, что она видит. Слеп был Вальтер, не мог заметить он, как худело и бледнело лицо его Либи, но чуткое ухо его давно слышало, как с каждым днем слабел ее голос и какая тоска выражалась в нем.
Так жили они далеко от света, забытые даже врагами, и надежда на лучшее все слабела и слабела в их душах.
Раз сидели они на скале — было жаркое летнее утро, на горизонте виднелась свинцовая туча и слышались отдаленные раскаты грома. Тяжело было дышать старику и Либи кормила его земляникой, чтобы немного освежить его. Но вот в кустах увидала она Шотта: он стоял и печально смотрел на нее. Забилось сердце Либи, и хотела она подозвать его, но вспомнила, что и он враг их — он поднял зажженный факел, чтобы зажечь их родовой замок, и в эту минуту она почувствовала, что мера ее страданий переполнилась...
— О, Господи! — вскричала она, протягивая руки к небу, — если согрешили мы, прости нам и прекрати наши страдания! о, прекрати их, Господи, хотя бы небесной стрелой из надвигающейся тучи!
— Аминь! — сказал старик, складывая с надеждой и верой руки и поднимая свои незрячие глаза к небу.
В ту же минуту сверкнула молния и страшный треск громового удара, повторенный эхом долин, потряс всю окрестность. Шотт упал на колена и когда поднялся, то увидал неподвижно лежащих Вальтера и Либи. Бросился рыцарь к своей невесте:
— Либи, Либи, дорогая моя, прости меня, взгляни на твоего Шотта! — Но ответа не было: Либи перестала страдать: молния поразила обоих несчастных.
На той же скале похоронили отца с дочерью, и Шотт поставил над ними часовню.
Теперь эта часовня превратилась в развалины, но время пощадило алтарь, под которым покоится тело Либи: можно еще разобрать на камне начало имени Lib... остальное все стерлось. Развалины обросли диким плющем и виноградом и образовали над могилой Либи род цветущего грота.
Скала эта до сих пор носит название Трейенфельса, т. е. Утеса верности.
Гутенфельс
Добрался в Кёльне на пышные празднества ко двору епископа весь цвет рыцарства и все красавицы Германии. Три дня, от зари до зари, бились рыцари на турнире, целую неделю продолжались пиры. Трубадуры и миннезингеры воспевали победителей, а монахи занесли все подробно в анналы. Долго потом считали в Германии, что было до Кёльнского турнира и что было после него.
Все это можно прочитать в хрониках XIII века.
Много красавиц собралось тогда ко двору епископа, но всех прекраснее была Гута, сестра барона Фалькенштейна, из замка Шоб. Когда, краснея и улыбаясь, под руку с епископом вошла она в свою ложу, все рыцари подняли забрала и прокричали ей hoch, старонемецкое hoch!