— Не похоже это на жилище живых людей! — думал Курд, с ужасом оглядываясь по сторонам: кругом него так и шмыгали летучие мыши и совы, чуть не стаями носившиеся по этим пустым разрушенным залам.
Наконец странная процессия спустилась в нижний этаж замка и вошла в часовню. Глубокий мрак царил здесь и при слабом свете факелов было видно, что проходили они замковым склепом мимо надгробных памятников. Невеста подошла к одной могиле, дотронулась до лежавшей на ней медной фигуры епископа в полном облачении — епископ тотчас же поднялся во весь рост и под сводами гулко раздались его тяжелые шаги. В часовне были зажжены все свечи, и епископ, встав у алтаря и повернув свое медное лицо к Курду, гробовым голосом спросил его:
— Берешь ли ты, Курд фон Штейн, в супруги стоящую перед тобой Берту фон Виндек?
Курд дрожал, как осиновый лист, — вино окончательно испарилось из его головы, и язык его, окаменевший от страха, не мог произнести ни слова: Берта фон Виндек, отравившая своего жениха, умерла триста лет тому назад. Не мог не знать этого Курд как житель берегов Рейна!
Долго ждал ответа епископ, и медное лицо его становилось гневно и грозно... но тут запел петух, и часы ближайшей церкви пробили два.
Свечи вдруг погасли... раздался пронзительный совиный крик и все исчезло.... Курд остался один. Словно белый туман закружился перед рыцарем, холодный порыв ветра ворвался в часовню и раздался такой удар грома, что затряслись замковые своды, и Курд упал без чувств на холодный пол могильного склепа.
Утром, когда он очнулся, он с удивлением увидал себя лежащим на траве посреди замкового двора, и конь его спокойно пасся около него.
Уезжая, Курд оглянулся на замок: стоял он по-прежнему мрачный и безмолвный, двери и окна его были наглухо заколочены и только верхние окна галереи, где с вечера светился огонь, стояли открытые настежь, и рамы жалобно скрипели от ветра, покачиваясь на своих перержавевших петлях.
«Однако Курд не дожил и до следующего лета: нельзя безнаказанно заглянуть в лицо смерти!» — говорили старики.
Рейнский Соловей
На самом берегу Рейна, на старинной, оставшейся еще от времен римлян дороге виднеются и теперь почерневшие развалины замка. Говорят, будто бы этот замок принадлежал когда-то франкским королям, и что до крестовых походов владели им их прямые потомки.
Последние владетели замка из этого франкского рода, брат и сестра, Гуг и Мария, были оба молоды и отважны, но особенно отличалась храбростью и мужеством Мария. Она скакала верхом не хуже своего брата, всегда впереди всех была на охоте и владела копьем и мечом лучше любого рыцаря. Ростом была она головой выше всех других женщин и вообще ничем не напоминала голубооких красавиц Германии. Видно было, что не немецкого она рода! Была она черна, как араб, глаза ее горели, как угли, а курчавые волосы были скорее похожи на шерсть, чем на шелковистые косы девушек ее возраста. Но зато была она откровенна, кротка и добра и знала так много, что могла легко переспорить любого ученого того времени: сама переводила Плавта, свободно говорила по-гречески, разбирала еврейские книги, могла даже составить по звездам гороскоп каждого человека.
На пирах не бывало лучшего рассказчика про старину. А как пела она! Бывало, как запоет, затихнет и Рейн, умолкнут леса и замрет вся природа!
Не красива была Мария, а женихов в замке у них толпилось видимо-невидимо: такая слава шла про Рейнского Соловья, как ее звали. Но была она давно обручена с Конрадом Боппард, соседним маркграфом, — с детства обручили их отцы и любила Мария больше всех на свете своего жениха. Конрад был голубоокий красавец, немного ленивый, но отважный рыцарь. Очень любил он слушать песни Марии; кажется, слушал бы их целый век, но стыдился, что его невеста черна, как араб, скачет верхом, бьется на турнирах, точно какая-нибудь эфиопка-язычница.
Ну вот кликнул клич германский император, чтобы собирались рыцари в Палестину на освобождение Гроба Господня. Гуг откликнулся на призыв императора, но Конрад остался дома: биться готов был он, но походов и лишений не любил граф Боппард! Хотелось Гугу еще до своего отъезда обвенчать сестру, но Конрад объявил, что теперь не время жениться: теперь и женатые рыцари оставляют своих жен!
— Да, разумеется, те, что идут в Палестину, а ведь ты остаешься, ленивец!
Рассердился Конрад и резко сказал:
— Неужели по-твоему только и дела на свете, что биться с неверными в далекой стране? Вот когда уйдете вы биться с ними, а разбойники да хищники воспользуются вашим отсутствием и нападут и разграбят ваши замки, что-то будет тогда с вашими близкими и с вашими владениями без таких ленивцев, как я?
— Этого-то я и боюсь! — отвечал Гуг. — Останется у нас в замке одна Мария — где же справиться женщине со всеми невзгодами?
Вместо ответа засмеялся Конрад и показал на Марию. Стояла она, гордо опираясь на свой меч, и была чуть не целой головой выше брата и жениха.
— Разумеется, Конрад прав, — сказала она, — время ли теперь затевать пиры и свадьбы? А владения наши охранить я сумею и одна.
Уехал Гуг в Палестину. Конрад целые дни лежал у ног своей невесты и слушал ее песни. Расцвела и даже похорошела Мария. Но когда Боппард оставался один, он невольно сравнивал свою невесту с другими девушками, и очень огорчался, что непохожа она ни на невесту Гуга, ни на жену его брата!
— Сегодня я видел соловья, какая это некрасивая серая птица! — сказал раз Конрад Марии.
— Да, некрасивая птица, но ты любишь слушать ее!
— Издали, разумеется, но я не хотел бы иметь ее в своем замке!
— Так зачем же тебе ловить вольную лесную птицу и сажать ее в клетку? Оставь ее на свободе!
— Иногда очень глупые мысли бродят в моей голове — не слушай меня, Мария!
Не знала Мария, как угодить своему жениху, и становилось у нее на сердце все тяжелее и тяжелее.
Так прошел целый год!
Снова кликнул клич император, снова сзывал он отряд крестоносцев. На этот раз пришлось волей-неволей и Конраду собираться в Палестину.
— Надень платье трубадура, моя дорогая, — сказал он Марии, — будем мы бок о бок биться с врагами, а ночью буду я засыпать под твои чудные песни!
— Хорошо, — сияя счастьем, отвечала Мария, — завтра мы можем обвенчаться, а через неделю соберемся и в путь!
— Уезжая на подвиг, не до свадьбы! да и неловко графине Боппард скакать по дорогам переодетой трубадуром!
Посмотрела Мария с удивлением на Конрада и сказала:
— Не в обычае невесте следовать за своим женихом.
Простился Конрад и уехал. Долго следила за ним девушка со своей высокой башни, а он ни разу не оглянулся на нее.
Так шло время. Прошел год, другой; вернулся Гуг, а Конрад все еще не возвращался. Доходили до Марии слухи, что давно он покинул Палестину и живет при каком-то герцогском дворе и собирается жениться на какой-то принцессе. Грустила Мария, но не верила, чтобы Конрад изменил данному слову. Не рыцарское это дело!
Но вот на третью уж осень после его отъезда доложили Марии, что приехал паж графа Боппарда.
— Ведите его сюда! — вскричала Мария, но сама не могла встать с места от сильного биения сердца.
Вошел юноша и, преклонив колена, подал Марии письмо от своего господина.
Потемнело в глазах у Марии и едва-едва могла разобрать она, что писал ей Конрад, — просил он ее устроить его дела: продать замок и земли, так как женится он на принцессе Бургундской и, вероятно, никогда не вернется на Рейн.
— Хорошо, — отвечала девушка, — постараюсь исполнить волю графа, но мне нужно знать, когда назначена его свадьба, чтобы устроить дела к этому времени.
— Граф приказал вас просить поторопиться с продажей, хотя свадьба его еще нескоро: отец принцессы не вернулся еще из Палестины, но моему господину нужны деньги: женится он на первой красавице и не хочет ударить лицом в грязь перед родственниками своей невесты — между ними есть и короли, и герцоги! Граф всего больше тужит о своих землях; про замок же он говорит, что, верно, найдется какая-нибудь рейнская ведьма, которая рада будет купить его и поселиться в нем.
Засмеялась Мария и, отпуская пажа, щедро наградила его на прощанье. Земли графа Мария продала соседнему городу, а его замок сама купила и, купив, сейчас же сожгла дотла.
Посылая Конраду вырученные от продажи деньги, написала ему, что замок его точно купила было рейнская ведьма, но что он сейчас же сгорел: не судьба, видно, ведьме владеть им!
Затем распустила Мария своих слуг, всех щедро одарила, простилась с Гугом и уехала, никому не сказавши, куда. Знали все, как поступил с нею Конрад, а потому были уверены, что отправляется она в Палестину. Много тогда шло туда обделенного судьбой несчастного люда!
Весело жилось Конраду в Бургундии. Забыл он и думать о своей лени и каждый Божий день проводил в пирах, охоте и на турнирах. Красавица принцесса полюбила Конрада за его красоту и отвагу — первый был он во всем: пел так хорошо, что трубадуры давно спрятали арфы, стыдясь петь при нем; на турнирах он всегда оставался победителем, и принцесса награждала его поцелуем; на охоте его сокол приносил всего больше добычи.
Но вот вернулся герцог и привез из Палестины рыцаря с опущенным забралом.
— Ранен он в лицо ятаганом неверных, — сказал герцог, — а потому никогда не поднимает забрала. Не невольте его показывать дамам обезображенное лицо свое.
Рыцарь этот напоминал Конраду кого-то знакомого, но никак не мог он вспомнить, кого именно, и был ему раненый рыцарь ужасно неприятен — так неприятен, что он почти не мог хладнокровно выносить его. Между тем рыцарь все больше и больше нравился герцогу, особенно любил он его за его песни, да и в самом деле пел раненый рыцарь так, что затихали и леса, и горы, и люди!.. Даже старые рыцари, даже сама принцесса — все плакали навзрыд, слушая его. Пел он на окском наречии, пел и на чисто французском, но по-немецки совсем не умел, и даже на Рейне никогда не бывал, хотя и собирался как-нибудь пробраться туда.