<…> и встал на защиту старой чади, показывает, что этот слой находился уже под покровительством княжеской власти, являясь опорой ее политики на местах»[370]. Антифеодальный характер «избиения» старой чади безусловно признавали М. Н. Тихомиров, В. В. Мавродин, Л. В. Черепнин, А. А. Зимин, О. М. Рапов, В. И. Буганов[371]. Разделяя взгляды коллег на феодализацию древнерусского общества, Б. А. Рыбаков отметил, что «люди ожили не после расправ волхвов со “старой чадью”, а лишь после закупки жита в Болгарии, что позволяет понимать вину “старой чади” не в фактическом владении запасами зерна, а в каком-то языческом влиянии на ход земледельческого хозяйства»[372].
С близкой версией анализа событий выступила Н. Н. Велецкая. Она расценивает сообщение летописи как свидетельство эпизодического проявления на Руси (при особых обстоятельствах) древнеславянского ритуала «проводов стариков на тот свет», в основе которого лежит представление о всестороннем (в данном случае – негативном) воздействии предков на жизнь человеческого коллектива. Впрочем, по ее наблюдениям, сравнительно-исторический анализ различных источников склоняет к заключению, что существование обычая как элемента социального уклада можно отнести лишь к самому раннему периоду славянской истории. В эпоху же, отраженную письменными памятниками, остатки его несут печать деградации. Ритуал выполняется не регулярно и поводом для обращения к нему служит голод[373]. Стоит заметить, что еще Е. В. Аничков указал на наличие в древнерусских церковных обличениях среди прочих запретов языческих действий и «избиение старой чади», когда живется впроголодь[374].
В традиционной славянской культуре существует такое понятие как пережитой век, слишком долгая жизнь. Известно русское выражение чужой век заедает – об очень долго живущем старике. По широко распространенным болгарским поверьям, глубокий старик может превратится в вампира. Существует особый род плачей в северо-западной Болгарии: плачи «зажившихся стариков» по себе. На восточнославянской территории можно проследить лишь слабые отголоски такого представления – в некоторых особенностях похорон стариков (в особой одежде, особом транспорте) и фольклорных преданиях, характерных для Украины, о том, как некогда стариков убивали («сажали на лубок») и почему перестали это делать[375].
В представлении о нечестивости пережитого века актуально славянское представление о доле, в котором в данном случае акцентирован семантический мотив части. Одно из центральных представлений славянской архаической картины мира, доля, заключает в себе понятие о жребии, уделе, роковым образом предопределенном будущем – как части некоего целого, доставшегося отдельному человеку и находящейся во взаимозависимых связях с другими частями, долями. Век как некоторый объем жизненной силы распределен между всеми членами человеческого общества, поэтому мотив питания чужой жизнью (кровью, силой) в архаических представлениях о стариках не случаен[376]. Действия суздальских волхвов, убивавших «старую чадь», несомненно связаны с подобным религиозно-мифологическим восприятием человеческого общества. Необходимо подчеркнуть – при такой интерпретации действий волхвов надо быть твердо уверенным в том, что основной состав населения Суздаля в 1024 г. был славянским. Название города имеет славянское происхождение. И хотя русскому Суздалю предшествовал мерянский поселок IX–X вв., финноязычное население вряд ли играло значительную роль в его истории[377].
Ярослав действует как христианский правитель, казня волхвов и назидая жителей Суздаля. Речь Ярослава под 1024 г. перекликается с антиязыческим поучением «Слово о ведре и казнях божиих». Это произведение русское, но компилятивное. Его автор использовал славянский перевод «Слова св. Григория об избиении градом», кроме того проповедь, говорившую о праздничных народных забавах и призывавшую по воскресениям ходить в церковь, а также популярное в домонгольской Руси антиязыческое «Слово некоего христолюбца»[378]. Несомненно, слова Ярослава имеют в виду волхвов: им не дано знать, в чем причина беды, постигшей Суздальскую область. Все в мире в руках Божиих, и, следовательно, «их затея с истреблением ничем неповинных людей есть чистое безумие и преступление»[379]. Но Ярослав увещевает также и жителей Суздаля, поверивших волхвам, предостерегая их впредь от таких же действий в сходной ситуации.
Гипотеза Н. Н. Велецкой существенно повлияла на изучение социальных аспектов суздальских событий. И. Я. Фроянов предложил полностью отказаться от признания антифеодального характера «избиения старой чади», отметив, что летопись рисует картину языческого быта с его аграрно-магическими ритуалами, а вовсе не классовую борьбу[380]. Линию Фроянова продолжил Ю. В. Кривошеев. По его мнению, волхвы, выступившие в Суздале, интегрировали светскую и духовную власть, были родовыми предводителями догосударственного, потестарного общества[381]. А «старую чадь» вполне правомерно представить как свободных общинников, отличающихся от прочих суздальских «людей» степенью накопленного или запасенного имущества, в том числе запасов хлеба и земных плодов. Поэтому, если «старая чадь» не является феодалами, то говорить об антифеодальной борьбе не приходится. Следовательно, летопись «донесла до нас перипетии внутреннего конфликта в обществе, не вышедшем еще за рамки первобытности». Волхвы – старая родовая знать – выступили, поддержанные «людьми» – основной массой суздальских общинников, «которым было чуждо нарушение традиционных норм коллективного распределения»[382].
Мне представляется, что наиболее приемлемым итогом дискуссий о социально-экономической составляющей суздальского «восстания волхвов» может быть следующий вывод. Собственно действия волхвов в Суздале – это ритуальная акция, во время которой никакие имущественные вопросы (изъятие запасов зерна и т. п.) не решались и не должны были решатся. Но, возможно, что мятеж, охвативший всю Суздальскую землю, каким-то образом отразил экономические противоречия между разными группами населения.
Очевидно, Ярослав не ограничился наказанием волхвов, но провел в Ростово-Суздальской земле и своего рода «административную реформу». Новгородская IV летопись сообщает, что князь «устави ту землю». А. А. Шахматов считал это известие древним, восходящим к Новгородскому своду 1050 г.[383] Рассматривая вопрос об «уставлении» земли Ярославом, В. А. Кучкин предположил, что князь дал устав или уставы, аналогией которым может служить Уставная грамота новгородского князя Святослава Ольговича 1136/37 гг., содержащая разверстку дани на определенные территории. По-видимому, в условиях народных волнений, Ярослав должен был пойти на строгую фиксацию размеров дани, с установлением точного перечня пунктов, где она должна взиматься. Предусматривалось также создание здесь новой сети погостов[384]. По мнению А. Ю. Карпова, подобные княжеские уставы, несомненно, имели более широкое значение, нежели простое урегулирование конфликта. Главное их значение – ускорение процесса огосударствления тех земель, на которые распространялось их действие[385].
Представляется интересной гипотеза А. Е. Леонтьева, допускающего, что прежний устав более чем столетней давности исходил от князя Олега и относился к мере. А «устав Ярослава помимо фиксации дани регулировал и территориально-земельные отношения, окончательно узаконив отторжение исконных мерянских земель». Во всяком случае, первая половина XI в. является предельно допустимой поздней датой всех собственно финских археологических памятников Волго-Клязьминского междуречья[386].
Возможно, археологическим отражением событий 1024 г. в Суздале являются результаты раскопок Владимиро-Суздальской экспедиции ИА РАН. В северо-западной части современной кремлевской территории обнаружены остатки древнейших оборонительных сооружений Суздаля, относящихся к рубежу IX–X вв. Укрепления состояли из трех рвов и земляного вала, огораживающих территорию примерно в 1,5–2 га. К середине XI столетия укрепления уже были уничтожены. Логично предположить, что это было связано с подавлением «восстания волхвов». По мнению М. В. Седовой, «уставление земли», отмеченное в Новгородской IV летописи, видимо, отразилось и в строительной деятельности Ярослава, который ликвидировал старые укрепления Суздаля, создав новые: вал и ров, увеличившие городскую территорию до 14 га.[387]
Стоит подчеркнуть, что летописное известие 1024 г. не следует понимать как указание на особую роль Суздаля в языческой жизни начальной Руси. Несмотря на то, что в местных суздальских преданиях, приводимых в записках М. В. Снегирева, говорится об идоле Перуна, стоявшем на княжьем дворе и идоле Велеса на месте Васильевского монастыря, достоверных сведений об этих идолах нет. По-видимому, данные предания являются «литературными домыслами» XIX–XX вв.[388] Курганный некрополь Суздаля, расположенный в 1 км к юго-востоку от города, насчитывает свыше 350 насыпей, относящихся ко времени от рубежа X–XI вв. до середины XII в. С самого начала в могильнике хоронят по обряду ингумации. Инвентарь, сопровождавший погребенных, состоит, в основном из украшений: височные кольца, бусы, перстни, браслеты, фибулы