. Однако у хеттов кремация сосуществовала с ингумацией. Аналогичная ситуация выявляется и у микенских греков[514]. Древнеиндийская традиция – только сожжение. В древнеиранской традиции известны и трупосожжение, и трупоположение: в «Авесте» отражена практика обеих обрядов[515]. У древних римлян сосуществовали кремация и ингумация. Причем, по свидетельству Плиния, кремация считалась нововведением[516]. Интересно, что у причерноморских скифов на протяжении всего скифского периода единственным видом захоронения было трупоположение. Но в локальных группах скифообразных культур лесостепи встречаются и погребения по обряду сожжения[517].
Наличие двух способов обращения с телом умершего могло определятся социальными факторами (рангом покойника, полом и возрастом) и характером смерти (ср. древнеславянский обычай хоронить в лесу или в воду умерших «не своей смертью»)[518]. Сложный по технологии обряд сожжения, вероятно, имел определенный символический смысл – огонь очищал человека, освобождал его дух, переходящий в потусторонний мир. Но само происхождение обряда может объяснятся не мифологическими, а естественно-биологическими причинами. Исходя из локализации прародины индоевропейцев в Передней Азии, Вяч. Вс. Иванов предложил связать распространение кремации с борьбой против заразных смертельных болезней. В этом плане приспособительное значение могло иметь разбивание посуды умершего и сжигание принадлежащих ему вещей[519].
Изучение и религиоведческая интерпретация древнеславянских погребальных обрядов напрямую зависят от взглядов ученых на процесс славянского этногенеза. Наиболее аргументированная концепция формирования праславянского массива, точнее, его выделения из древнеевропейской общности, изложена в работах В. В. Седова.
Согласно его исследованиям, «ретроспективным путем (от раннего средневековья в глубь веков) цепь археологических культур, связанных со славянским этногенезом, внизу пока завершается лужицкой культурой (последнее столетие II и первая половина I тыс. до н. э.)». Лужицкие древности входят в состав культурной общности полей погребальных урн, получившей распространение в Средней Европе в конце бронзового и в самом начале железного века. Погребальные памятники лужицкой культуры – бескурганные могильники, нередко насчитывающие по нескольку сотен захоронений по обряду трупосожжения. Кремация умерших совершалась на стороне, вне могильника. Собранные с погребального костра остатки сожжения помещались в глиняную урну, которую ставили в неглубокую могильную яму, или ссыпали непосредственно в нее[520]. В позднелатенский и римский периоды данный обряд не претерпел существенных изменений[521].
Но стоит обратить внимание на чрезвычайно любопытный факт: среднеевропейская общность полей погребальных урн (1250/1200– 800/700 гг. до н. э.) формируется на основе культуры курганных погребений (1500–1250/1200 гг. до н. э.). Последняя культурно-историческая общность получила распространение на широких пространствах Европы от Рейнских областей до Карпатских гор. Основные памятники ее – могильники, состоящие из нескольких десятков курганных насыпей, имевших сложное строение из разных каменных или деревянных конструкций. Ведущим обрядом погребения было трупоположение, но нередко встречаются и трупосожжения. В некоторых регионах захоронения по обряду кремации, помещенные в глиняных урнах или цистах, были преобладающими[522].
Вполне возможно, предшествование курганов бескурганному обряду, как и предшествование ингумации – кремации, является свидетельством некой цикличности похоронно-погребальных ритуалов в древней Европе. В этой связи появление курганной обрядности у славян и германцев раннего средневековья можно рассматривать как очередной этап «самораскрытия» архетипичной идеи взаимосвязи живых и умерших, по разному проявлявшей себя на протяжении многовековой истории индоевропейских народов.
Б. А. Рыбаков рассматривал праславянский обряд сожжения тел умерших как выражение аграрного культа предков-покровителей урожая: «Если все души предков находятся в небе, то они становятся, как бы соприсутствующими с верховным небесным божеством <…> возникает слияние идеи небесного бога, повелителя природы и урожая, с идеей предка-помощника, тоже оказавшегося в небесных сферах вместе с дымом погребального костра»[523]. Признавая правомерной подобную интерпретацию, следует заметить, что и обряд ингумации в архаических культурах нельзя отделять от культа плодородия. Покойники, помещенные в землю, подобно семенам «проникали» в хтоническую область бытия, поэтому от них и ожидали поддержки в занятиях земледелием[524]. К тому же материалы новейших исследований раннеславянских памятников (киевская культура) указывают на то, что уже в римское время сожжение не было единственным видом обращения с телами умерших.
На востоке Днепровского Левобережья и в бассейне Северского Донца выявлены памятники начальной фазы киевской культуры, датирующиеся концом II – серединой III в. н. э. Среди этих памятников – 4 бескурганных могильника, где из 24 раскопанных погребений 2 были совершены по обряду ингумации, остальные – по обряду трупосожжения. Все кремации совершены на стороне. Два погребения урновые, остальные безурновые. В большинстве случаев остатки сожжений помещены в неглубокие ямы, разнообразные по форме. Большинство трупосожжений было вытянуто полосой вдоль края холма, на котором расположен могильник. Полосы оканчивались кострищами или пятнами прокала грунта. За пределы «основного массива» захоронений было вынесено несколько трупосожжений и по одному трупоположению. Вне основных полос захоронений находились также ямы без остатков сожжений, содержавшие в своем заполнении кости животных и керамику, и, кроме того, ямы от столбов[525]. Представляется возможным предположить, что эти ямы являются остатками своеобразных погребальных сооружений «промежуточного» типа, которые зафиксированы в «Повести временных лет» как «столпы на путех». Летописец, рассказывая о дохристианских обычаях некоторых восточнославянских племен, сообщает: «и аще кто умряше, творяху тризну надъ нимъ, и по сем творяху кладу велику, и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху, и посемь собравше кости вложаху в судину малу, и поставляху на столпе на путех, еже творят вятичи и ныне. Си же творяху обычая кривичи и прочии погании, не ведуще закона Божия, но творяще сами собе законъ»[526].
Большинство исследователей считали, что летописец, создавший эту запись в конце XI или в первые годы XII столетия, фиксировал недавнее прошлое древнерусского общества, обличая реликты язычества, кое-где сохранившиеся. Так, например, Б. А. Романов писал: «Во всем этом этнографическом очерке, что ни слово, то мотив для церковной пропаганды… на знакомом всем современникам нашего автора материале живой сельской, деревенской действительности»[527]. Однако Б. А. Рыбаков настаивал на «удревнении» зафиксированного летописью обряда, считая, что он наличествовал у славян в последние века до новой эры и в первые века новой эры, а затем исчез (в «чистом виде») в связи с переходом славянского населения к практике насыпания курганов[528]. Курганная обрядность в славянской зоне Восточной Европы появляется в V–VI вв. Но ее соотношение с загадочными «столпами» было, по всей видимости, отнюдь не хронологически-преемственным. На мой взгляд «столпы» являлись одним из древнейших элементов комплекса похоронно-погребальных ритуалов. «Столпы на путех», скорее всего, существовали и в период «полей погребальных урн», и в курганную эпоху. Допустимо их сопоставление с древнеиндийским похоронным ритуалом, в котором прежде захоронения остатков сожжения сооружается небольшой домик на столбе[529].
Интересную параллель сообщениям о «столпах на путех» представляют замечания одного из авторов «Повести временных лет» о вавилонском столпе: «и собрашася… здати столпъ до небесе и град около его Вавилонъ; и созда столпъ то за 40 лет <…> Бог ветром великим разраши столпъ, и есть остаток его промежю Асюра и Вавилона»[530]. Любопытно и сообщение, помещенное в «Повести» под 912 г. о волхве Аполлонии Тианском, который, изгоняя скорпионов и комаров из Антиохии, «сотворивъ медянъ скоропий и погребе его в земли, и малъ столпъ мраморен постави надъ ним»[531]. Таким образом, для летописца «столп» – это возвышающееся над землей столбообразное сооружение, могущее иметь самые различные размеры. В этой связи не может быть признано убедительным предположение Б. А. Рыбакова о том, что на Руси в XI–XIV вв. «столпами» называли не только бревна и столбы, но также небольшие срубные домики и саркофаги[532]. Хотя не исключено, что пережитки практики сооружения «столпов на путех» позднее отразились в придорожных часовнях, столбиках-«намогильничках» и деревянных домовинах над могилами, известных в Северной России[533].
По моему мнению, помещение остатков сожжения сначала на «столпъ», а затем – в землю, может быть отражением представления о «многоэтапности» перехода умершего в потусторонний мир. Этнографические данные по восточнославянскому ареалу ясно свидетельствуют, что момент смерти биологической не означал «