Бродяга. Какое странное призванье…
Как будто графит так и не смогли спрессовать до состояния алмаза… Но ведь он уже был алмазом!
А алмаз способен превращаться в графит?..
Ежик с окраины
— Не кочегары мы, не плотники…
Мы поднимались в лифте на свой десятый этаж, я с сомнением рассматривала Соловья. Вот никогда не думала, что однажды его вид начнет вызывать сомнения. Соловей, блестящий поэт, эталон стиля… Теперь он полностью перекочевал в совершенно иную ипостась. Мне ужасно не нравился его новый имидж.
Блестящий поэт вдруг предстал в законченном образе подгулявшего комбайнера. Стопроцентное попадание… Н-да, еще летом я выговаривала ему за то, что он слишком бросается в глаза милиции своей звериной аурой…
Причем еще в метро я внимательнее посмотрела вокруг — и через сиденье от нас обнаружила сразу пятерых мужиков, вырядившихся в точности такую же черную униформу. Плоские кепки, прямые кожаные куртки… Но это была бандитская униформа. И вид у мужиков был абсолютно бандитский. Особенно — их полыхающие, невыносимо жесткие глаза и почти неестественно заостренные лица. Вид этих людей был разящим. Каким был вид самого Соловья год назад. Смотреть на них было жутко. А из Соловья с его неожиданно простецкой, чуть оплывшей пьяненькой физиономией при абсолютно идентичных ингредиентах получился только дояр-зоотехник. Ежик с окраины. Как будто графит так и не смогли спрессовать до состояния алмаза… Но ведь он уже был алмазом!
А алмаз способен превращаться в графит?
Мы выходили из лифта, я негромко пробормотала ему в спину:
— Не машинисты, не электрики мы, но сожалений горьких нет как нет. А все мы — террористы-смертники, и с высоты вам шлем привет…
Корчи Корчинского
Мужики на кухне изощрялись в остроумии, придумывая названия для панк-группы:
— Доставка Достоевского! Некроз Некрасова, frei Фрадкова…
— Явки Явлинского, Корчи Корчинского… — невзначай подбросила я из рукава козырнейшего, напрочь крапленого туза. «Корчи» произвели фурор. Было заявлено, что «Корчи Корчинского» — это должно стать нарицательной братской могильной плитой, под которой можно легко «погрести» все без исключения украинские рок-группы. «Вопли Видоплясова» рядом не сплавлялись… Крыть туза-Корчинского им было уже нечем…
Включили фильм «Мертвец». Я обновляла в мозгу любимые цитаты. Бегун завис, вообще не поняв всей прелести фильма.
— Бред какой-то… «А ты ничего не сделал с тем, кто тебя убил?» Бред…
Я отреагировала исключительно живо. Ну как же, мой конек…
— Все как раз правильно. Абсолютно в тему! Весь фильм снимался ради именно этой фразы! А тебя никогда не убивали? Ощущение остается именно такое. Что надо что-то сделать с тем, кто тебя убил…
— Нет, меня не убивали…
По его съежившемуся взгляду можно было подумать, что ему сразу стало страшно находиться со мной в одном помещении.
А ведь именно после той фразы и раскрывается истинный смысл фильма. Главного героя, Джонни Депа, — его ведь давно убили. Расстреляли в самом начале фильма. И то, что происходит с ним теперь, — это он просто околачивается по миру мертвых. Только до поры об этом не догадывается. Во где начинается разрыв мозгов!..
…А может, меня тогда летом тоже наглухо замочили? То-то мне все хочется что-нибудь сделать с тем, кто меня убил…
И все, что происходит со мной теперь, — это просто путешествие по миру мертвых? Судя по бреду, который творится вокруг, — не исключено…
…То-то я смотрю: вот этот длиннющий шрам на животе, рассекающий меня пополам, — подозрительно смахивает на шов от вскрытия… Тогда понятно, почему возле меня постоянно оказывается патологоанатом. Он в этой истории — самый настоящий.
А вот за себя — я уже не поручусь…
…Так вот почему тут некоторые всю дорогу меня в упор не замечали. Меня просто нет…
Lebensraum
Наше жизненное пространство стремительно сокращалось. …А ведь летом люди всего лишь маячили размытыми тенями где-то в тумане у границ его непрошибаемого Lebensraum. Ночь расслабленно крутила на кухне клипы, мы засыпали только к четырем-пяти утра. И спала я тоже только по четыре-пять часов. Сумела взвинтить себя до того безупречного состояния, когда мне уже даже сна не особенно надо. Тишин на второй день после моего приезда недоуменно протянул:
— Вот это девушка: не курит, не пьет…
Ощущение, будто описывает сапожника. Неужели похожа?..
— …не ест, не спит… — в тон ему процедила я. — И до сих пор еще так никого и не убила…
Да я — почти совершенство. Он что, принял меня за этакий тепличный цветочек? Неужели похожа?.. Жизнеутверждающего в этой «правильности» не было ничего. Я всего лишь яростно сохраняю в идеальной чистоте собственное драгоценное безу… Ящера, живущего внутри… А у меня ничего больше нет.
Утром я просыпалась просто от холода. Соловей был настолько закоренелым бродягой, что тогда, летом, даже не удосужился разжиться одеялом. А под какой-то тоненькой попонкой я мерзла. И почти не спала. Правда, прекрасно высыпалась…
Держать удар
…Держать удар…
Летом у меня как-то не оставалось вариантов, чем мне придется заниматься в жизни с этим мужчиной. Ладно… Проснувшись, я соскальзывала на пол — и не поднималась без двух сотен отжиманий а-ля солдат Джейн. Если уж держать удар — так действительно держать…
Однажды Соловей меня застукал. Постоял надо мной бледным, чуть помятым знаком вопроса…
— Ты что, каждое утро так?
У него был озадаченный взгляд полковника ФСБ, у которого в малиннике на даче обнаружили базу подготовки террористов.
Как бы ни обижал меня Соловей, мы на самом деле жили тогда в Москве красиво…
И сейчас я вдруг резко затосковала по тем временам…
Просторная квартира превратилась в замызганный угол. Изматывающая неустроенность полностью соответствовала дерганым, уже слишком прилипчивым отношениям.
Слово-то какое: «Lebensraum». Что означает? Я приехала — и обнаружила, что Соловей уже почти готов сжаться в комок внутри собственного тела. Безденежный Соловей здесь обитал уже практически на птичьих правах…
Ни крыть, ни закрыться нам было нечем. Нам в этом мире уже не принадлежало ничего. Приживалы, лица, пораженные в правах…
Если бы Бегун хотя бы не вонял… Счастье не казалось бы утерянным так безвозвратно. Я не поняла, нам теперь и на любовь рассчитывать не приходится? Хотя…
Впрочем, он быстро от нас сбежал. В ужасе. Убрался вместе со своим храпом в комнату к Фомичам. Дома ему не живется… «Москва без москвичей!» А во второй комнате и без того ютилась масса народа. Правда, посменно. Охрана Лимонова подвизалась также охранниками в клубе. Фомич сутками пропадал в Бункере, работал над газетой, над грядущим съездом. Приезжал утром и вырывал себе несколько неспокойных обморочных часов сна. Какая-нибудь сволочь обязательно пыталась ему в это время дозвониться…
Я с кухни слышала эти звонки и переполошенно-заспанные ответы Фомича. С кухни, где мы с Соловьем не занимались ничем. И это было бы счастьем, если бы и дальше ничего не происходило. Потому что мы доживали последние дни нашего эфемерного благополучия…
Когда я это поняла, мне стало жутко. Вот так страшно смотреть на человека, который идет к обрыву, и ему остается сделать еще только шаг. Вся толща земли под ногами уже отделилась и поползла вниз, и, если вовремя не зажмуриться, можно увидеть, как она его поглотит… Меня позвали наблюдать именно за этим?.. Мой любимый человек рушился вниз. Я ничего не могла для него сделать…
Глава 7Мужчине, не разбившему мне сердце
Ты не знал, как чувствовала себя рядом с тобой женщина, бывшая рядом с тобой королевой? Ты не знал, что рядом с тобой я ожила? Ты не знал, что только рядом с тобой я и жила?..
Наложение жгута на шею
Я его не помню…
Это казалось настолько неправдоподобным, что я несколько раз с опаской бросила издали осторожный взгляд.
Ничего… Вообще ничего. Человек, еще совсем недавно в моей табели о рангах властно занявший совершенно особую строку… Скажем так, высшую… Теперь он был просто человеком, стоящим у зарешеченного бункерского окна… Статист. Почти декорация…
Н-да… С моим ледяным сердцем, с моей способностью забывать можно было бы жить и получше…
Но и он сам изменился. Этот человек-ледокол. Уменьшился в масштабах. Ледокол растаял во льдах. Остался человек. Он уже не заполонял собой все существующее пространство. Он стал очень лаконичен.
Голос… Даже голос как-то стерся. Не веря собственным глазам, я однажды наблюдала дикую картину. Когда Голубович долго не мог вставить слова. Потому что его совершенно по-хамски перебил какой-то сопливый пацан. Парень еще никогда в жизни не подвергал себя такой страшной опасности. Невероятная ситуация. Я за такое этих детей просто давлю…
— А вы чего на суде не были?
— Мы… — я замолчала, — не доехали…
— Рысь, посмотри мой текст, я написал про суд. Говорят, что слишком сухо…
Голубович заманил меня в маленькую комнату с компьютерами. «Единственный настоящий мужик на свете» требовательным черным утесом неумолимо нависал строго над моей душой. А я просто читала его текст…
«…Как бы ни усердствовал прокурор, всем присутствующим было ясно, что акция совершенно не предусматривала насилия и была воплощена в жизнь благодаря виртуозному психологическому расчету. Однако то, что для нормального человека является доказательством невиновности, для прокурора Циркуна и судьи Сташиной всего лишь еще одна веха обвинения. «Вы отравлены газом! У вас сломана рука! Мы наложим вам шину и отправим в опорный пункт гражданской обороны, где вы сможете прослушать лекцию о боевых отравляющих веществах», — так кричали в милитаристском угаре 30-х годов комсомолки, напяливающие противогаз на голову Остапа Бендера. Вот и в зале суда атмосфера была отравлена чиновничьим безразличием и продажностью. Медицинская шина здесь не поможет, это для сломанных рук. Для сломанных голов оправданно наложение жгута на шею…»
— Шикарно…
«…уже был создан прецедент в данном же составе суда при рассмотрении дела Голубовича-Николаева, где в качестве доказательства со стороны защиты не была принята официальная копия видеопленки программы «Намедни» телекомпании НТВ, и не были допрошены оператор и монтажер, готовые дать покадровую расцифровку, свидетельствующую о невозможности монтажа. Тогда в исследовании подобного доказательства было отказано, а оно кардинально влияло на решение суда относительно виновности подсудимых, обвиненных в избиении милиционера в ходе проведения акции «Антикапитализм-2002». Тогда нацболы получили по три года…»
…Я дрейфовала автономно, не смешиваясь с бункерским населением. Молодежь казалась вся на одно лицо. Я с грустью вспомнила старый Бункер и царившего там в приемной сверхъестественного Борща. Вот был человек…
Взрослые люди, Голубович и я, покрутившись без дела, в результате нашли занятие по себе. Сначала, откопав в углу длиннющую дюралевую палку, чуть не посшибали с потолка светильники. Я, кстати, в отличие от некоторых, ни разу не задела… Потом принялись увлеченно выяснять вопрос: пройду ли я под низкими бункерскими притолоками, не пригибаясь, — и не стесывая себе череп? Под одной я прошла… Господи, как малые дети…
— Рысь, а у тебя на работе что, отпуск? — попытался Алексей как-то обосновать мое торчание в Москве. Он, кстати, и в тот раз почему-то очень придирчиво выяснял подробности моей работы. Что, думал, я туда очень спешу? А я ведь не спешила…
— У меня на работе… все очень непросто… И потом…
Я понизила голос. Смешно: теперь уже он был самым близким другом, которому хотелось доверить свою страшную тайну…
— Меня очень попросили остаться…
Он наморщил лоб, не схватывая сути.
— В смысле, ЗДЕСЬ… — с усмешкой заговорщика прошептала я.
Он улыбнулся в высшей степени понимающе, проговорил одними губами:
— Поздравляю…
Я ответила быстрым торжествующим движением глаз: вот так-то!..
Помоги мне
Мне уже было хорошо знакомо это парализующее действие Соловья. Рядом с ним надо не упустить момент, чтобы успеть почувствовать себя мухой в паутине, в которую паук уже выпустил усыпляющий яд. Что-то было, кажется, очень зоновское в этой мутной манере неуловимо и тотально подавлять волю другого человека…
На то, как мы жили, смотреть было невозможно. Значит, надо было закрыть глаза здравому смыслу. Закрыть собственные глаза. И вот так дожить-таки до того момента, когда сквозь ресницы можно будет подсмотреть, чем же закончится вся эта эпопея. «Книга пишется сама собой…» В засаде я, короче, сидела…
Я не умею существовать в полувыключенном состоянии. Я начинаю действительно выключаться.
И я просто заболела.
…Я оцепенело брела по Бункеру, кутаясь в пальто, меня колотил мучительный озноб. Голубович внимательно взглянул на меня.
— Ты что?
— Холодно…
Он коснулся моего лба.
— У тебя температура… — непререкаемо констатировал он. — Я только сегодня Лире отдал таблетки. Спроси у нее.
— Это твои таблетки. Спроси ты…
Не было сил шевелиться. Помоги мне… Мой мужик возиться со мной не будет. А этот — может. Я интуитивно прибилась к Алексею, предпочтя умирать в поле его зрения. Он взялся за приготовление ужина. Всех с кухни как ветром сдуло. И он в одиночестве и клубах пара что-то резал, жарил, варил и тушил. Я в полуотключке приютилась в отдалении…
Буржуй появился на пороге, пошарил взглядом по столу и подошел ко мне.
— Огонька нет?
Из всколыхнувшейся мути у меня в голове вынырнула единственная мысль. Так, все, хватит. Хватит оскорблений… Я взвилась мгновенно. С бешеным спокойствием — снизу вверх — отчеканила ему в лицо:
— Я не употребляю наркотики, не пью водку и не курю. Что непонятного?
У меня в глазах стоял туман. Дискутировать со мной было бесполезно. Он помолчал, потоптался и пошел. Голубович на заднем плане присутствовал в качестве рефери, которого не перепрыгнешь. Он взглянул на меня.
— Что такое?
— С человеком тяжело общаться. Начал он с того, что прилюдно объявил меня наркоманкой. Просто так, ни за что. Сегодня вместо: «здравствуйте» мне было заявлено: «Водку будешь?» Это он с женщиной так разговаривает…
Алексей чуть улыбнулся.
— Он по-своему попытался оказать тебе знаки внимания…
Я только кивнула: нормально… блестящая манера…
— Вот на таком фоне — знаешь, какой кайф было общаться с тобой?..
Алексей с недоверчивой улыбкой воззрился на меня сквозь клубы пара.
— ЧЕГО?!
Я повторила. И сама теперь смотрела на него недоуменно. А ты не знал?..
Ты не знал, как чувствовала себя рядом с тобой женщина, бывшая рядом с тобой королевой? Ты не знал, что рядом с тобой я ожила? Ты не знал, что только рядом с тобой я и жила?..
«М-м-м…»
По-го-во-рить…
Это разбуженное желание мгновенно переросло в настоящий голод. А поговорить опять стало не с кем… Судьба подарила мне человека, рядом с которым я смогла сделать абсолютно свободный вдох. И все во мне теперь яростно требовало одного: дышать! Неужели не в этой жизни?..
…Поговорить на своем языке. Когда говорить можно абсолютно все. Когда другой человек говорит твоими словами. Когда он своим существованием подтверждает твое право быть именно таким. Какой ты есть. Когда из другого ты черпаешь именно то, что так любишь сам. Любишь, почти скрывая, не находя ни в ком. Презирая того, кто начинает обвинять. В чем? Да, холодность, гордость до надменности, требовательность до ярости, принципиальность и правильность до тошноты… Я-то знаю, сколько в этом чистоты и правды. Его проблемы, если кто не догадывается, что это все — всего лишь симптомы такой простой вещи, как чувство собственного достоинства…
Слишком недолго были рядом? Как сказать. Я-то свое все равно взяла. Сколько мне было отпущено — все мое… Я отогрелась рядом с ним, может быть, за несколько предыдущих лет. И наперед навсегда сохранила благодарность. Мужчине, не разбившему мне сердце…
…Бедный Женя сполна ощутил, что значит быть подружкой, человеком, вынужденно посвященным в чьи-то дела. Слишком долго я не говорила с ним ни о чем другом. А поговорить хотелось смертельно. Ничего личного. Но все лето — несколько коротких летних встреч с моим нижегородским приятелем — ушло на одно мое заламывание рук: «М-м-м… Какой мужик…» Не так уж я и болтлива… Еще даже в конце августа я неизбежно возвращалась в разговоре с Женей все к той же теме…
Забудь
Женя, не особенно усердствуя, скрывался на новой съемной квартире. В каком-то курятнике, угнездившемся в самом центре города. Один мой безумный соотечественник-нацбол, глянув на это великолепие в плотном кольце помоек, сараев, заборов, головокружительных оврагов, дырявых тазов, трусливых собак и непроходимой чащобы терновника, кустов и крапивы, изрек:
— Как ты умудряешься так селиться?.. Шаг в сторону от центра — и все, Кремешки…
Это у нас замшелые огороды.
Вполне приличная, на поверку, оказалась квартирка. С отдельным входом и узкой длинной лестницей на второй этаж, с раковиной у входа и носком в качестве тряпки для мытья посуды…
Секунда — и я принялась истерично хохотать. Я просто представила…
— Я просто представила… — сквозь хохот попыталась я объяснить Жене, — лицо Голубовича… если бы он… это увидел!.. — Еще слишком свеж был в памяти его рык: «Как можно жить в одном доме с ТАКИМ полотенцем!» А тут… Этот носок бил все рекорды…
Женя оставался невозмутим.
— Это Леркин носок. Свой я бы туда не положил…
Ответом ему был новый взрыв хохота. Я умирала, согнувшись пополам, задыхаясь и размазывая слезы.
Евгений Александрович, искоса устремив на меня тяжелый взгляд, похоже, совершенно моей радости не разделял.
— Он не вызывает у тебя особого восторга? — мгновенно оборвав истерику, быстро заглянула я ему в лицо.
— Ну… — Его взгляд повело куда-то в сторону. — Мне тяжело с ним общаться. Он какой-то… слишком заносчивый, надменный…
Для меня это перечисление звучало как райская музыка. Да, да, заносчивый, надменный… Я, дразня его, промурлыкала хамски-мечтательным глубоким сопрано:
— А по мне — так в самый раз… — А потом опять впилась в него взглядом. — Ты что, так и не понял, почему он так цепляется? Да человек после тюрьмы не может понять, как можно лишать себя элементарных человеческих условий существования добровольно. Он мне рассказывал, как они там гнили заживо. Он выходит на свободу — и его встречают тем же самым. Тут, пожалуй, озвереешь. Ты, наверное, не понимаешь: когда закрывают, начинаешь просто выживать. И зубами выгрызаешь возможность устроиться с максимально возможным комфортом. В звериных условиях ты просто яростно сохраняешь в себе… человека… Не поверишь… — Я смотрела уже куда-то сквозь него, продавив его взглядом. — Мне ведь много лет поговорить вообще не с кем было… Люди слов-то таких не знали… И я тогда рядом с ним душу отвела — наверное, за все эти годы… Не поверишь, мы все это время — разговаривали! Что-то было в нем — настолько мое…
— Кстати… — Женя сник, слушая меня, потом оживился, что-то припомнил. — Я когда в Коврове был, его друг о тебе спрашивал, он много о тебе наслышан. От кого мог? Только от него…
Он вдруг быстро взглянул на меня: эти двое что-то много друг о друге вспоминают…
Я только чуть качнула ресницами: забудь. И я забуду…
…А ты не знал, что я помнила о тебе долго?
Все эти вопросы заскользили где-то в моем одеревеневшем мозгу — и так и рассыпались. Мысли уплыли, никак не сцепляясь друг с другом и не связываясь в слова. Я снова откатывалась куда-то в мутное забытье. И так ничего ему и не сказала…