Тогда я впервые услышала, как он употребил это слово. И если бы услышала его дней на десять пораньше, то даже поверила бы ему.
И потому я спустилась в тот самый лес – теперь там царили сумерки, прожекторы полного спектра убрали, когда подлесок преодолел стадию саженцев – и зарыдала, оплакивая счастливое изувеченное создание, которое летело к трансцендентности, пока какой-то бездушный параметр миссии навеки не утопил его в янтаре.
Что я могу сказать? Я была молода, я была глупа.
Я думала, что могу позволить себе жалость.
Иведь было столько подсказок, теперь-то я понимаю.
Все эти споры, которые бродили по залам и доставали Шимпа бестолковыми вопросами. И даже не всегда вопросами: я пару раз видела, как Линтан Каспарсон травила ему анекдоты. Я, конечно, заинтересовалась, с чего бы столько мяса вдруг решило завести дружбу с корабельным ИскИном; а какая-то маленькая и мелочная часть меня даже начала ревновать.
Башаар принялся рисовать на камнях, пластике и каждой плоской поверхности, которую мог найти, фальшивыми граффити Художников. Он обычно был не из тех, кого сильно интересовали другие племена; я спросила, уж не расшифровал ли он их код, и он как-то сразу заробел и принялся мямлить: «Ну, я определенно расшифровал чей-то код». Я тогда шла на корму, там была плагин-тусовка с Баном и Рейчел, потому у меня не было времени играть в его дурацкие игры.
А еще был парковский Клуб ценителей музыки.
Я стояла на мостике, калибровала интрофейс, когда услышала музыку, доносящуюся от датчика окружающего шума: в соцалькове Парк что-то мычал себе под нос. На колене у него лежал свиток. Он стучал по нему пальцами, что-то свайпил в сторону, почему-то не пользуясь саккадами. Напев сменился бормотанием. А спустя секунду превратился в песню.
Я узнала ее: головоломка, которая была страшным хитом за пару лет до нашего отбытия.
– Это же неправильно, – сказала я.
Он остановился, оглянулся по сторонам, принялся искать, откуда доносится звук моего бесплотного голоса:
– Хм? Сандей?
– Строчка. Там должны быть «кошки Алькубьерре», а не «мышки из-за Терры».
– С чего бы?
– Это же отсылка к квантовой неопределенности. Ты поешь неправильно с тех пор, как мы улетели с Земли?
– Я проигрывал варианты.
– Это же песня-головоломка. Изменишь текст – сломаешь загадку.
– Да нам сама загадка особо не интересна. Мы так, балуемся. И не только со словами. Возимся с мелодией, гармониями и прочей хренью.
– Мы?
– Клуб ценителей музыки.
– Маленький у вас клуб, наверное.
– Ну с десяток человек наберется.
– Парк. На палубе никогда не бывает больше четырех или пяти человек одновременно.
– Мы оставляем памятки, когда отправляемся на боковую. Ноты, записи. Оставляем комментарии и аранжировки для других песен на палубе. Иногда у нас тут настоящие драки, или вроде того, но ничего серьезного, потому что… Ну сама понимаешь. Десять тысяч лет и все такое. Если тебе интересно, чего не присоединишься?
– Ценители музыки.
– Вроде того.
– Я оценю песню, если ты, блядь, перестанешь коверкать текст.
Хотя, признаюсь, меня задело, что они ничего не рассказали мне раньше.
Оказалось, что мне вообще мало о чем рассказывали.
Очередная разморозка. Не знаю, с чего я вообще понадобилась Шимпу на палубе.
Виктор работал с цифрами. Я ни хера не знаю о навигации, если не считать основ, на всякий случай. С другой стороны, у Шимпа в одном микроскопическом ганглии вычислительной мощности больше, чем во всем викторовском мозге размером с грейпфрут, и все равно наш ИИ пребывал в замешательстве. Так что, наверное, дело заключалось не в количественном превосходстве. Может, понадобился нешаблонный подход. Или Шимп оживил меня, чтобы составить Виктору компанию.
К сожалению, тот был не в настроении общаться.
– Это даже не сборка, – заорал он, как только вошел в капсулу. – Четыре световых года от ближайшей системы.
Он все разорялся, а я не встревала. Шимп уже и раньше выкидывал такие трюки: и его тревогу было проще унять, если поблизости не маячил гравитационный колодец размером со звезду.
Он уже разогрел для нас мостик. Цифры кружились в оперконтуре подобно косяку рыб. Важность имело не только числовое значение этих параметров, но их отношение друг к другу, переменчивый танец вечно изменяющихся корреляций относительных позиций. Виктор был экспертом в работе с деталями; я же видела только широкие мазки, и то, если прищуриться.
Обычно я просто получала удовольствие от чисто визуальной эстетики. Она мне напоминала о чем-то таком, что я не могла вспомнить.
– Мы уже на полградуса отклонились от курса, – сказал Шимп.
Виктор выделил гроздь точек:
– И по-прежнему находимся в приемлемом диапазоне отклонения.
– Движение неслучайно. Зафиксировано последовательное влияние со стороны ядра на дрейф «Эриофоры»
– И почему оно имеет значение? Ты сам совершаешь отклонения куда больше, когда меняешь курс ради новой сборки.
– Со временем эффект увеличивается.
– Кто бы сомневался. – Виктор запустил быстрый сценарий и насмешливо присвистнул, изображая удивление. – О боже, если мы не скорректируем курс, то отклонимся на целых десять градусов в следующие четыре миллиарда лет. Какой ужас.
– Такой прогноз верен только при постоянной линейной функции. А мы не можем рассчитывать на него с уверенностью, пока не выясним причину отклонения.
– И ты ее выяснить не можешь, – предположил Виктор.
– Не могу.
– И ты надеешься, что сможем мы.
– Надеюсь.
– Хотя просил о том же самом кого-то другого, – Виктор отпинговал логи, – где-то сто терасек назад. – Он вздохнул. – Ты слишком сильно веришь в человеческое воображение.
Но приступил к работе. Разбил вычисления Шимпа на крохотные модули, взял парочку наугад и принялся проверять цифры. В контуре начали расцветать и тут же гаснуть небольшие созвездия.
Где-то через час Виктор проворчал:
– Какая нелепая трата нормальной разморозки.
– И что с того? – спросила я. – Ты себя для чего-то бережешь?
– Для голубых карликов.
Я запинговала определение:
– Но, Вик, их же не существует.
– Пока.
Еще один модуль. Пока Шимп не допустил ни одной ошибки в вычислениях.
– Так они и не могут существовать. Вселенная не такая старая.
– В том и смысл.
– Я не думаю, что мы заберемся так далеко. Это же где-то половина срока до тепловой смерти.
– А почему только половина? – Он вперился в меня своими внешними глазами, тогда как внутренние по-прежнему выжимали ошибки из данных. – Как думаешь, зачем я вообще вписался в это мероприятие?
– Потому что тебя так спроектировали?
– Поверхностный ответ, Сандей. Как проявляется проект? Я хочу знать, чем это закончится.
– Это.
– Все на свете. Вселенная. Эта… реальность. Голограмма, модель, ну, где бы мы ни находились. У нее есть начало и конечная точка, и чем ближе мы к ней, тем четче она вырисовывается. И если мы задержимся тут подольше, то, возможно, сможем различить ее силуэт.
– Ты хочешь узнать цель существования.
– Я хочу узнать, где находится место назначения всего нашего существования. Любые желания поменьше – это дешевка. Нет, я, конечно, не возвожу напраслину на твой эпический квест. – Он взглянул на меня. – Нашла своего Тарантула?
Я ткнула его в плечо:
– Козел. Нет, не нашла.
По правде говоря, из-за Тарантула я уже начала сходить с ума. Никто, кого я спрашивала, его не помнил. Я уже начала думать, не хватанула ли я персональную галлюцинацию.
– Ты возможно сталкивалась с ним миллион раз, – заметил Вик. – Только ты ищешь парня с пауком на башке, а он вполне мог раздавить эту мелкую гниду во сне пятьдесят терасек назад.
– Это было бы хреново. Еще и потому, что твой эпический квест тогда станет куда легче моего.
Тут внутренний взгляд Виктора за что-то зацепился, и цифровик протяжно хмыкнул.
– Кстати об эпических квестах…
– Ты выяснил, в чем проблема? – спросил Шимп.
– Не совсем. Насколько я могу сказать, – Вик взмахнул рукой, на дисплее задрожала пульсирующая точка, – все твои вычисления правильны, Шимп. На самом деле мы не сбились с курса.
– Я тебя не понимаю, – сказал Шимп.
– Насколько я могу судить, мы находимся именно там, где должны. Это остальная вселенная не на месте.
Нелинейное мышление.
Вот почему нас взяли в полет.
Ябы и не подумала преследовать Дорона Леви, если бы он не ослепил меня, когда выходил с мостика.
Я плохо его знала: просто еще одна спора, изначально родом из Тель-Авива, мы были в одном племени, но вытянули лишь с десяток смен вместе. Я бы даже назвала его другом, будь у нас за плечами больше сборок, но когда я его застукала, считала Дорона лишь хорошим знакомым.
Может, я перегибаю палку. Это скорее была вспышка: мимолетные помехи по краям зрения, буквально секундное искажение иконок на МИНе. Словно их кто-то пнул, перемешал пиксели. Буквально на мгновение, повторю. Дорон столкнулся со мной, виновато улыбнулся и отправился к назначенному ему склепу.
Вот только пошел он не туда. А на фабричный уровень, где Шимп производил фоны[5] для постройки врат.
Там Дорон занимался своим хобби, какой-то скульптурой, создание которой заняло уже тысячелетия. Фабрика делала для него части, когда ей больше было нечем заняться. Я бы даже не задумалась об этом, если бы не эта секундная интерференция: как будто одно из слепых пятен «Эри» прошелестело рядом, крохотный фрагмент Косой Поляны сбежал из тяжелой зоны, чтобы призраком странствовать по яркости Верхнего мира. Что, конечно, было полным безумием.
Потому я последовала за Дороном.
Фабы на уровне были мертвы и немы – бездействующая сеть машин словно уходила вверх от расстояния, растянувшись на всю палубу, – кроме одного, его огоньки мигали, он тихо жужжал у переборки по левому борту. Я направилась прямо к нему.