Дорон выпрыгнул на меня из тени.
– Какого ху…
Было странно слышать, как мы крикнули почти синхронно.
Он пришел в себя первым:
– Ты что здесь делаешь?
– Я думала, ты пошел в склеп.
– А я и пошел. Но тут мне в голову пришла идея насчет «Тидхара». Захотел ввести спецификации, пока о них не забыл.
– А, ну да.
Я взглянула на штуку, за которой он сидел: один из приемников материи. Запас лития.
– А что ты там делал? – я подошла ближе.
– Да так, ничего. Просто осматривался, пока шли вычисления.
На МИНе пошли легкие помехи.
– Да ну.
За угол приемника, прямо в тень.
– Ага, к тому же анализ закончился. Так что я, наверное…
Я вошла во тьму. МИН отключился.
– Какого хуя, – в этот раз я солирую.
Все иконки превратились в почти невидимые дрожащие призраки. Доступ в сеть исчез.
Дорон подошел сзади. Теперь ему было нечего сказать.
– Ты создаешь слепые пятна, – сказала я.
– Сандей…
– Ты строишь глушилки, – я сразу задумалась как. Разве вся деятельность не должна отражаться в логах фаба? – Ты глушишь Шимпа.
Неужели он делал их вручную?
– Сандей, пожалуйста, не говори ему.
– Разумеется, я ему все расскажу. Ты, сука, намеренно мухлюешь с корабельной связью. Ты что задумал, Дорон?
Он начал переминаться с ноги на ногу:
– Сандей, пожалуйста. У нас не так много времени.
– Еще меньше, чем ты думаешь. Ты чего хотел добиться своими дебильными…
– Во-первых, нам надо завоевать свободу, – сказал он. – Потом у нас будет куча времени, чтобы понять, как поступить дальше.
– Погоди, что…
– В жизни есть нечто большее, а мы, как троглодиты, прозябаем в пещере по несколько дней каждую пару тысяч лет, и я знаю, что никогда не увижу…
– Откуда ты знаешь… – начала я, но осеклась, когда МИН перезапустился, а на краю приемника показался скакун. Я поняла, что уже какое-то время до меня доносилось шипение от его колес.
– Привет, Сандей. Дорон, – голос Шимпа раздался в наших головах. – У вас проблема?
Никто не ответил. Казалось, прошли годы.
Но наконец:
– Не, Дорон просто возился тут со своим проектом, прежде чем отправиться на боковую.
– Кстати говоря, – неожиданно встрял Дорон, – а ты слышала о нашем Клубе ценителей музыки?
– Что? И ты тоже в нем участвуешь?
– Думаю, тебе надо попробовать. Дело не только в оценке. У нас там еще и критика есть.
– Критика.
– Надо гадить на людей. Тебе понравится.
– Да я же о музыке ничего не знаю.
– Тогда лови момент. Парк тут кое над чем работает, странным звукорядом Болена-Пирса, там даже октав нет. Но у него с ним проблемы. Так что мы все помогаем помаленьку. Может, и ты взглянешь? Кажется, он оставил ноты у себя в каюте.
– Я тебе уже говорила, я не…
– Он говорит, восьмые в особенности дают прикурить. Вдобавок он думает, что лучше выбрать соль мажор, а я считаю, что и до мажор сойдет. До-мажорный аккорд с басом до. Сама взгляни, может… надо же что-то сделать с твоими минутами заката, правда?
Он взобрался в ожидающего скакуна:
– Шимп, в склеп.
Скакун укатился прочь.
Минуты заката. Вновь наедине со старым милым другом.
Только сейчас не таким уж милым. Что-то невысказанное повисло в воздухе. Глубинное течение.
Звукоряд Болена-Пирса. Голоса мертвых. До мажор. Глушилка сигнала.
Ценители, блядь, музыки.
Я снова в каюте. Не моей. Да и ничьей; никто не забивал себе койку между сменами, никого не волновало, где спать, пока ты на палубе, так как комнаты были абсолютно идентичными. Но эта не так давно принадлежала Парку. Даже если бы я не знала об этом, то листок бумаги – лежащий под камнем размером с кулак, отколотым от мантии «Эри», – дал бы мне подсказку.
Ноты. Уж это я по крайней мере поняла.
Когда я подняла листки со стола, на ковер беззвучно упал маленький цилиндр, прокатился вперед на пару сантиметров. Ручка. Настоящая аналоговая ручка, заполненная чернилами или чем-то вроде того. Парк, наверное, сфабриковал ее по собственному чертежу.
То есть он записал ноты вручную.
– Шимп, а это…
«Оцифровано?»
– Да?
– Ничего.
Вот и я стала скрытной. Подозрительность Дорона – что бы ее ни вызвало – оказалась заразительной.
Ладно, музыка. Давай, сейчас я тебя оценю.
Я рухнула на ближайшую псевдоподию, вызвала базовую теорию из архивов. Диезы и бемоли, скрипичный ключ, басовый. Основные частоты. Тоны, интервалы, лады.
А вот и Болен-Пирс. Всеми позабытый звукоряд на тринадцать нот из Северной Америки; Диаспора только зарождалась, а он уже был древностью. Тритавный интервал, «правильно настроенный», чтобы это ни значило.
Ну и что?
Я запустила запись. Звучала она очень хреново.
«Восьмые дают прикурить». Монолог Дорона был странный, но эта фраза казалась непонятной даже на его фоне.
Восьмые. Мелкие парни, чья длительность составляла лишь одну восьмую от целых нот, похожих на овальных толстяков. Ладно.
Я проиграла запись снова, сличая ноты со звуками. Восьмые действительно были ужасными. Они звучали так, словно некоторые впихнули сюда из какой-то другой компо…
Я перевела дух. Задумалась на секунду.
Отключила МИН.
Взяла парковскую ручку. Сгорбилась над страницами, спиной повернувшись к шимповскому глазу в углу каюты. Было не слишком удобно; псевдоподия, рефлекторно компенсируя дурную позу, перемещалась подо мной.
Значит, нота до. Основа аккорда и всего звукоряда. Так, но мы не будем называть ее «до», лучше предположим, что это начало английского алфавита.
Вот так. У меня есть «А».
Тогда ре-бемоль – это «В». В звукоряде всего тринадцать нот, пойдем в следующую октаву… извините, тритаву. То есть среднее до – это «N».
Восьмушки.
Первые звучат нормально. Режет ухо пятая, фа.
Получается, тут у нас буква «Е».
Еще пара приличных тактов – в голове не застревают, но достаточно мелодично, хотя и быстро забываются. А потом два последовательных ляпа, звучали они как-то минорно. А по сути такими и были: то есть это у нас си и ре. Еще пара строчек, и снова среднее до невпопад.
L. O. N.
Так, переворачиваем страницу.
Чем глубже я погружалась, тем грязнее становился манускрипт: Парк записывал ноты, вычеркивал их, ключевые знаки приобретали новые формы, а потом, буквально несколько прочерков, и они возвращались на прежние позиции. Загадочные акронимы ползали по полям, заглавные буквы и цифры, значение которых я не понимала. Парк словно медленно сходил с ума, пока писал, как будто ноты кровоточили энтропией прямо на страницу. Но восьмые оставались – они встречались через каждую пару строк, на каждой странице по две или три штуки. Иногда исчезали, но потом обязательно попадалась еще одна, какая-то нелепая нота, резавшая слух. Си, ре-бемоль, фа, до. MORA. Си-бемоль, фа, соль-бемоль. LES. В первый раз не все получилось идеально; оказалось, дело было не только в восьмых, еще в тексте попадались паузы, тактовые размеры и высокие ноты для цифр. Пришлось прогнать мелодию не один раз. Но в конце концов у меня получилось: вот оно, послание, нацарапанное незнакомыми буквами, записанными от руки, такими маленькими, что даже я едва их различала, а потом быстро зачеркала, затерла, замазала, чтобы никто их больше не увидел. Но ничего страшного. Сообщение было коротким. Я бы его не забыла, даже если бы захотела.
ELON MORALES C4B.
Я знала это имя. Просто забыла его. Старина Элон Моралес.
Тарантул.
Теперь я поняла, где он находился.
Склеп 4В. Я снова включила МИН и запинговала его: далековато, прямо у дорсальных амортизаторов массы, пятнадцать кликов к корме. Не помню, чтобы я там спала хоть раз, с самой тренировки не бывала в этой части корабля. Я вызвала грузовой манифест.
Никакого Элона Моралеса в С4В не оказалось.
Я расширила поиск: Элон Моралес, если вы спите где-то на борту, то, пожалуйста, пусть ваш гроб позвонит на ресепшн.
Ничего.
Может, Парк неправильно записал имя. И не мне его судить; я-то вообще забыла об этом парне.
Элан Эйлон Айлон Моралез Морралес Маролес
Ничего.
Может, я его просто придумала? Может, память мудрит, и на самом деле он не говорил мне, что тоже полетит на «Эри»?
Ладно, откроем древние исторические архивы. Все споры, повсюду. Элон, старина? Привет?
Нет ответа.
Вот же, сука.
И все-таки вот он: Элон Моралес. И вот где он: С4В.
Я вызвала скакуна.
Со склепом что-то было не так.
Я поначалу не разобралась, что к чему. Свет зажегся, отреагировав на мое появление, как ему и положено. По обеим сторонам в сплющенных сотах дремали саркофаги, высившиеся рядами от пола до потолка; иконки подмигивали на надгробных плитах, говоря о том, что все в порядке. С рампы наверху неподвижно свисал кран, он был мертвее даже моих товарищей по экипажу, пока какой-нибудь будильник – через пятьдесят лет, а может и через пятьдесят тысяч – не воскресит его. Между рядами возвышался прямоугольный пьедестал – полная противоположность прозекторского стола, огромная розетка, к которой подключали гробы возрожденных ради оживления. Еще тут виднелись эти тупые арки по всей длине отсека, такие были в каждом склепе флота; никакой структурной ценности они не имели, но кто-то на заре времен решил, что воскрешение мертвых должно пробуждать хоть какую-то долю… благоговения, наверное. И атмосфера древних соборов поможет добиться этой цели.
Самое странное, что план сработал. В склепе – любом склепе – никто и никогда не говорил вслух, только шепотом.
Но тут суть была в другом.
Я неторопливо шла по проходу, мясные сосульки лежали по обе стороны. В воздухе стоял легкий запах глицерина и сероводорода, еле заметный аромат испортившегося мяса; может, в перерыве между звездами еще одна спора умерла и уже подгнила. А может, у меня воображение разыгралось.
Или это Элон.
Дальний конец отсека появился передо мной неожиданно: полупрозрачная, чуть упругая стена из янтарной смолы скрывала необработанный базальт. Я так и не смогла решить, наносят эту штуку по каким-то структурным причинам или по чисто эстетическим.