Шимп был еще проще. Как только появлялся интрофейсный идентификатор, он полностью игнорировал биометрику. Циклы впустую тратить – это не в его традициях.
– Так за кого ты меня принял? – спросила я, когда мы сбросили скорость.
– За Лиан Вей.
Мы прибыли в пункт назначения. Дверь скользнула в сторону.
– Жутковато, – сказала я.
– Да уж, – Лиан еле заметно улыбнулась. – Но случается иногда. Когда подходишь слишком близко.
А это уже был упрек.
За то, что забыла, чем оно было на самом деле. За то, что очеловечивала врага.
Шимп начал отправлять нас на проверку оборудования. Обычно такие задачи требовали грубой силы: посмотреть, прочно ли сидят вилки в розетках, и все в таком духе. Может, он проявлял избыточную осторожность, пока мы готовились к Матери всех сборок. Или дело было в том, что случайные помехи пусть по капле, но постоянно, веками проникали в его сенсорные пути, или причина вообще крылась в паре дополнительных метров оптоволокна, которые Кай и Джахазиэль прирастили к линии несколько сборок назад. Ничего вредоносного, прошу заметить, ничего, что бы могло испортить жизненно необходимую телеметрию. Лишь расстояние подлиннее, дополнительная микросекунда задержки, от которой Шимп хмурил лоб и заставлял нас лишний раз проверять связи.
Именно этим мы с Лиан сейчас занимались. Проверяли Матку. Мы появились на средней палубе, с деланым равнодушием взглянули на граффити Художников прямо у входа. Культурная апроприация обычаев чужого племени, чтобы можно было спрятать номер у всех на виду.
172.
Гразеры кто-то подключил с тех пор, как я последний раз была на палубе. Черные сияющие кабели вырывались из вершины каждого конуса, тянулись, провисая арками, через пропасть и соединялись с другими проводами в магистральных шинах; те стояли на палубном ярусе и напоминали зонтики медуз из-за сплетения каналов. Мы нанесли визит каждой по очереди: целый ряд черных коробок отличался друг от друга только ярлыками, выбитыми на металле и на моей подкорке. Мы открывали каждый футляр, вручную проверяли каждое соединение; потом закрывали и переходили к следующему.
Если бы я не знала, где находится цель, то могла бы ее пропустить: у Лиан слегка изменился язык тела, она ссутулилась, повернулась спиной к основному ракурсу Шимпа. Я поступила так же, наклонившись, чтобы заблокировать обзор для корабельных глаз. Лиан со щелчком открыла крышку, начала проверять соединения.
– Хм, этот слегка отошел, – она вытащила пробку, сняла карманный микроскоп с пояса и направила его в розетку.
Я отвернулась.
Не знаю точно, что сделала Лиан. Может, все установила на ощупь. Может, та же самая программа, которая идентифицировала ее как Дорона Леви, подсоединила столь же вымышленное изображение в сигнал, идущий с ее зрительной коры. Но я услышала щелчок, когда соединение снова встало в паз, и перевела взгляд на шину, когда Лиан закрыла крышку.
– Вот так сойдет.
Ось установлена.
– Да, – ответил Шимп и тут же послал по линии несколько миллиампер для верности. – Показатели хорошие.
Если проследить за траекторией луча, идущего от гразера 172 через всю камеру сгорания до противоположной стороны, то ее конечной точкой станет совершенно невзрачное пятно из стали и камня. В этой конкретной точке, по идее, нет ничего важного, если гразер запустится сам по себе. Там ничего и не должно быть, так как скоро кубические метры окружающей породы мгновенно превратятся в магму. Любая проводка в этой среде – неважно, оптическая, электронная или квантовая – просто испарится.
Но мы отследили Шимпа до некартированного узла, тот находился примерно в четырех метрах слева от центра камеры сгорания и где-то в метре за переборкой отсека. Вот оно, место в первом ряду для предстоящей сборки, локация, из которой за событиями можно управлять с минимальной задержкой. И если гразер 172 запустится сам, то Шимп умрет.
Конечно, гразер 172 не мог своевольничать. Вся система вдарит одновременно, в совершенной гармонии: все фотоны высокой энергии сбалансированы друг с другом, и когда наступит то самое мгновение невероятного созидания, все силы соединятся и тут же отменятся. Километры грубой проводки, атомные часы, выверенные до числа Планка, существовали лишь с одной целью: все должно было действовать точно и в синхронном режиме.
Слово «точно» не передает красоты момента. Точность – это слишком грубо. Ни одни часы не смогут запустить все лучи одновременно; даже мизерная вариативность выведет всю систему из строя, синхронность пойдет ко всем чертям, а кабели, тянущиеся от каждого гразера, были разной длины. Потому существовало лишь одно решение: встроить идентичные часы в каждый гразер, вбить их прямо в спусковой механизм, где каждая схема будет выверена до ангстрема. Потом откалибровать все по мастер-часам, разумеется, но когда пойдет отсчет, последовательность запуска будет идти по локальным.
Вот только все эти сложные схемы не знали одного: сигналы, которые мастер-часы посылали на 172-й, теперь проходили через плагин, установленный Лиан. Пока тот спал. Так и будет, пока где-то на расстоянии десяти метров от него не пройдет магнитный ключ с уникальной и крайне характерной подписью; тогда система проснется и станет секретарем 172-го. Будет следить за его звонками, составлять расписание встреч, отвечать его голосом, выдержав достаточную паузу, чтобы на другом конце провода решили, что сигналы прошли весь путь и истолкованы верно.
Вот только это было не совсем так. Секретарь был образцом прилежания, когда дело касалось чистой и четкой коммуникации. А вот насчет хронометрии он придерживался собственных стандартов пунктуальности.
Как только наша система приступит к работе, гразер 172 будет жить на триста корсекунд в будущем.
Шимп воскресил меня из-за очередного приступа неуверенности, порожденного крошечными, но все нарастающими различиями между тем, где мы находились и где должны были находиться по плану.
Он воскресил меня ради сборки, которой не было, около звезды, чьи расположение и металличность просто кричали об оптимальности, вот только материала с нее едва хватало для заправочной станции, не говоря уж о вратах. Как будто кто-то побывал здесь до нас и собрал все сливки. Мы даже поискали чужие стройки, но ничего не нашли.
Механизм воскресил меня ради сборок, о которых я почти сразу позабыла, поднял из праха по причинам столь мелочным, что сейчас я могу вспомнить только раздражение от привычных славословий Виктора о конце времен и еще большую досаду на рабскую привязанность Шимпа к порогам срабатывания.
Впрочем, обычно я спала, а Шимп все строил свою армию фонов. Спустя столетия я посмотрела повтор.
Ничего подобного я никогда в жизни не видела.
Я привыкла к обычному танцу: жнецы вырывались из подвесных отсеков, рой падальщиков отправлялся вперед на скоростях, при которых любое мясо сдохло бы моментально, и принимался собирать пыль, камни и целые горы, полные драгоценных металлов. Набрав достаточно, жнецы трансформировались, подавали друг другу руки, сливались воедино и превращались в принтеры, плавильни или сборочные линии: получалась целая фабрика в виде фрагментарного облака, растянутого на пятьсот километров. В его сердце сращивалось Кольцо Хокинга; а по краям рождалось еще больше жнецов и пастухов для камней. Иногда им приходилось улетать на пол световых года от стройки, но они возвращались с рудой и сплавами, все ради ускоряющегося роста массы и сложности.
Со временем сборка достигала критической точки и начинала поедать сама себя: жнецы забывали о кометах и принимались за собратьев, пожирая фабрику изнутри, перерабатывая списанные компоненты в кольца или конденсаторы, понадобившиеся в последние минуты. Уцелевшие боты накрепко все сваривали, рядком удалялись в сторону и там отключались, ожидая, когда подлетит «Эриофора» и запустит врата. Может, возносили рудиментарные машинные молитвы, чтобы мы не промахнулись, где-то через пару мегасек вошли в игольное ушко, со свистом пролетев сквозь кольцо со скоростью в шестьдесят тысяч килопарсеков.
Весь процесс шел довольно долго, от ста гигасекунд до десяти тысяч, и первые сто раз производил чертовски большое впечатление, когда наблюдаешь за ним в ускоренной съемке. Но я сейчас рассказывала о строительстве лишь одних врат, парящих на безопасном и безобидном расстоянии от какой-нибудь безопасной и безобидной звезды. На самых больших сборках обычно было задействовано от силы десять тысяч актеров, и всего около сотни тяжеловесов держали двор со свитой из кружащихся жнецов.
А на сборку Немезиды понадобилось полмиллиона. И мы сидели на первых рядах уже со второго акта.
На этот раз все без обмана. Мы не сможем рассчитывать только на роботов, которые сделают всю работу, не сможем, как обычно, с ветерком подлететь и с пинка запустить плоды их трудов. О, фоны, разумеется, заранее отправятся к цели. Они выскребут всю округу в поисках сырья. Только теперь будут есть за девятерых, и каждые врата смогут, если захотят, поцеловать горизонт событий. Потому обычный протокол запуска тут же пошел в корзину. Если бы «Эри» решила пролезть через такое угольное ушко на двадцати процентах световой скорости, то в следующую наносекунду мы бы рухнули прямо в глотку Немезиде.
В общем, план был такой: мы с нуля построим целый выводок черных дыр – чахлых, бросовых, по одной на портал – а вот большую, из сердца «Эри», трогать не станем. Отложим дыру, как микроскопическое яйцо, она пойдет по точной орбите, и по ней зайдет прямо в нужное игольное ушко. Сингулярность пожертвует собой ради запуска врат; а мы в это время будем прятаться за Немезидой. По сравнению с пламенем от аннигиляции ее смертельное излучение будет подобно солнечному свету в весенний денек.
И так придется сделать девять раз.
Когда мы вышли на орбиту, врата еще не были закончены. Их выставленные наружу кишки мерцали в звездном свете; фабберы сновали по покрытым коркой лесам, подобно чудовищным крабам или механическим стервятникам, пирующим на межзвездной жертве катастрофы. Но мы и не спешили. Понадобится почти четыре гигасекунды, чтобы наскрести энергию на один запуск, и еще тридцать пять для завершения всех сборок: почти пять лет, мясо будет ходить по палубе чуть ли не половину этого срока.