– Ты хочешь их воскресить, чтобы они умерли в сознании?
– Чтобы они могли… не знаю. Сочинить стихотворение. Вырастить скульптуру. Да блин, может кто-нибудь даже решит помириться с тобой перед финалом.
– Ладно, предположим, мы их разбудили и не умерли за день. Ты только что превысил возможности системы жизнеобеспечения на три порядка величин.
Он закатывает глаза:
– Тогда мы просто всех усыпим. Ну будет всплеск CO2. Но ничего такого, с чем бы лес ни справился за пару веков.
Я слышу еле заметную дрожь в его голосе.
Хаким перепуган. Вот и все. Он перепуган и не хочет умирать в одиночестве. А я не считаюсь.
Думаю, это начало.
– Да ладно тебе, – продолжает Хаким. – По крайней мере закатим шикарную последнюю вечеринку.
– Попроси Шимпа, – предлагаю я.
Он сразу мрачнеет. Я сохраняю невозмутимость.
К тому же уверен, он все это не всерьез.
Глубины тропосферы. Сердце бури. Утесы воды и аммиака вздымаются на нашем пути: воздушные океаны разбиваются на капли, на кристаллы. Они врезаются в нашу гору со скоростью звука, тут же замерзают или каскадом падают в космос, в зависимости от настроения. Повсюду сверкают молнии, отпечатывая на стволе мозга мельком увиденные следовые образы: лица демонов и огромные когтистые лапы с чрезмерным количеством пальцев.
Почему-то палуба под моими ногами неподвижна, непоколебима предсмертной агонией этого мира. Я не могу окончательно отделаться от скептицизма; даже на якоре из двух миллионов тонн базальта и черной дыры кажется невозможным, что нас не мотает, как мошку в аэродинамической трубе.
Я вырубаю трансляцию, бойня исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме ботов, переборок и ленты прозрачного кварца, которая смотрит на фабричный пол. Убиваю время, наблюдаю, как загружаются сборочные линии, как ремонтные дроны вынашиваются в вакууме по ту сторону иллюминатора. Даже в самом лучшем случае у нас будут повреждения. Камеры, ослепленные иглами сверхзвукового льда или пеленой кипящей кислоты. Усы антенн дальнего действия, повисшие от жара. В зависимости от поломок, возможно, понадобится целая армия для ремонта, когда мы закончим пролет. Меня почему-то утешает зрелище того, как войска Шимпа собирают сами себя.
На секунду мне кажется, что я слышу где-то далеко пронзительный визг: пробоина, декомпрессия? Но никаких сигналов тревоги. Наверное, один из скакунов разворачивался в коридоре, искал подзарядку.
Но вот писк в голове я не воображаю: Хаким звонит с мостика.
– Тебе нужно подняться сюда, – говорит он, когда я открываю канал.
– Я с другой стороны…
– Пожалуйста, – просит он и кидает трансляцию: один из носовых кластеров смотрит в небо.
На однообразном хмуром покрове появляется что-то примечательное: яркая впадина на темном небе, словно чей-то палец пытается проткнуть крышу мира. В видимом свете она незрима, ее скрывают потоки аммиака и углеводородные ураганы: но в инфракрасном она мерцает словно колеблющийся уголек.
Понятия не имею, что это такое.
Провожу воображаемую линию к концам червоточины.
– Оно находится на одной оси с нашим вектором перемещения.
– Да неужели! Думаю, червоточина… как-то это провоцирует.
От объекта идет излучение на две тысячи кельвинов.
– Значит, мы уже внутри звезды, – говорю я и надеюсь, что Хаким обрадуется таким новостям.
По крайней мере мы идем по расписанию.
У нас так мало информации для действий. Мы понятия не имеем, насколько далеко находимся от потолка: он постоянно разрушается над нами. Мы понятия не имеем, насколько близко подобрались к ядру: оно все разбухает под уменьшающимся весом рассыпающейся атмосферы. Мы знаем лишь одно: если сверху температура поднимается, мы опускаемся; если нарастает давление снизу, мы карабкаемся вверх. «Эриофора» подобна крупинке в животе рыбы, которая застряла посреди пустого океана, а дно и поверхность для нее – понятия чисто гипотетические. Единственный надежный ориентир – это мы сами. Шимп дает примерные оценки на основе гравитации и инерции, но даже они – всего лишь предположения из-за того, как червоточина искажает пространство-время вокруг. Мы растянуты по волне вероятности, ждем, когда откроется ящик и вселенная увидит наконец, мертвы мы или живы.
Хаким не сводит с меня глаз, стоя с другой стороны контура, его лицо мерцает в свете тысяч трансляций с камер.
– Что-то не так. Мы уже должны были выйти с другой стороны.
Он твердит это уже целый час.
– Вариативности не избежать, – напоминаю я ему. – Модель…
– Модель, – он выдавливает из себя горький смешок. – И она основана на зетабайтах информации, которые мы собрали, когда в прошлый раз решили пролететь через красный гигант. Модель – дерьмо полное. Магнитное поле раз икнет, и мы пойдем вниз, а не наружу.
– Но мы все еще здесь.
– В этом и проблема.
– И у нас по-прежнему темно.
Атмосфера достаточно густая, она держит на расстоянии обжигающее нутро Сурта.
– Ну да, темнее всего перед рассветом, – мрачно заявляет Хаким и указывает на пятно инфракрасного света над нами, чья яркость только усиливается.
Шимп не может объяснить, что это, хотя забивает кучу реальных данных в уравнения. Чтобы это ни было, оно не ушло с нашего вектора перемещения и становится жарче. Или ближе. Трудно сказать: в таких условиях чувства довольно туманны, и мы не собираемся высовывать голову над облаками ради вида получше.
В общем, Шимп говорит нам не беспокоиться. Говорит, что мы почти прошли.
Буря больше не замерзает при столкновении. Она плюется, шипит, потоки тут же превращаются в пар. Непрестанные молнии засвечивают небеса, оживляют гигантских, словно выпиленных по трафарету монстров из метана и ацетилена.
Так мог бы выглядеть божественный разум, если бы Господь страдал эпилепсией.
Иногда мы вмешиваемся, блокируем какой-нибудь господний синапс прямо посреди разряда: миллион вольт ударяет в корпус, очередное базальтовое пятно превращается в шлак или «Эри» слепнет еще на один глаз. Я уже сбился со счета, сколько камер, антенн и радарных тарелок мы потеряли. Добавляю еще одну, когда очередная фасетка вспыхивает и меркнет на краю коллажа.
А вот Хаким настораживается:
– Прокрути снова, – говорит он Шимпу. – Эту запись. До того, как камеру поджарило.
Последние секунды последней жертвы: испещренная кратерами шкура «Эри», кое-где торчат наполовину утопленные в ней машины. Молния вспыхивает слева, пронзает пластину радиатора где-то на полпути до бугристого горизонта. Вспышка. Банальная и чересчур знакомая фраза:
НЕТ СИГНАЛА.
– Заново, – говорит Хаким. – Попадание на среднем расстоянии. Поставь на паузу.
Три разряда, их застукали прямо во время преступления – и Хаким к чему-то клонит, теперь я вижу. Что-то в них есть необычное, что-то не такое… случайное… по сравнению с фрактальными бифуркациями отдаленных молний. Они к тому же другого цвета, синеватого оттенка, и размером поменьше. Вдали стрелы массивные. А эти, выгибающиеся дугой на поверхности астероида, не толще моей руки.
Они собираются у яркой массы, которая практически не попадает в камеру.
– Похоже на какой-то статический разряд, – предполагаю я.
– Да ну? И какой же?
Я не замечаю ничего подобного в окружающей мозаике, но в переборках мостика огромное число окон, и у нас по-прежнему тысячи камер на поверхности. Даже мой линк не может выдержать столько сигналов одновременно.
– Шимп, есть еще что-то подобное на поверхности?
– Да, – отвечает Шимп и выводит на дисплей картинку высокого качества.
Яркие решетки роятся над камнем и сталью. Боевые порядки шаровых молний маршируют на иззубренных ходулях электричества. Какая-то плоская мерцающая плазма скользит по шкуре «Эри», словно скат.
– Сука, – шипит Хаким. – А они откуда взялись?
Наш составной глаз теряет еще одну грань.
– Они?
Это вполне могут быть необычные электрические дуги из-за сплавов.
– Да они же слепят нас. Ну твою же мать, блядь, то есть попасть в ловушку внутри звезды – это недостаточно, вот вам еще враждебные пришельцы в нагрузку!
Мои глаза находят датчик на потолке:
– Шимп, что это за штуки?
– Я не знаю. Они могут быть чем-то вроде огней святого Эльма или стабильной плазмой. Я не могу сбросить со счетов и мазерный эффект, но не распознаю какого-то значительного микроволнового излучения.
Вырубается еще одна камера.
– Жуки из молний, – Хаким начинает истерически хихикать.
– А они живые? – спрашиваю я.
– Не органически, – отвечает Шимп. – Я не знаю, соответствуют ли они каким-то определениям, базирующимся на энтропийных ограничениях.
Значит, конвенциальной морфологии нет. Вот это не совсем ноги, скорее… какие-то дуги блуждающего напряжения. И форма тела – если понятие «тело» тут вообще подходит – кажется произвольной и текучей. Зарницы сжимаются в искрящиеся шары; те в свою очередь отращивают кольца, конечности или просто уносятся на скорости в 2 маха, исчезая в буре.
Я вызываю оперативное досье. Так, кластерное распределение, значит. Стайка собралась у скелетных останков сопла давно покойного двигателя малой тяги; еще одна мерцает у шлюза для внекорабельных инженерных работ, расположенного где-то в половине расстояния от боковой линии по правому борту. Целая куча скопилась у кратерной пасти «Эри», они роятся вокруг нашей искусственной линии самонагрузки, словно вода, вихрящаяся у слива.
– Дыры, – тихо произносит Хаким. – Углубления. Шлюзы.
Но мой взгляд привлекает нечто, не относящееся ко всем этим делам, оно разворачивается над нами, пока наши глаза прикованы к земле…
– Они пытаются забраться внутрь. Вот что они делают.
Неожиданно – яркое пятно в небе. Потом разрыв; дыра; расширяющийся зрачок огромного демонического ока. Тусклый кровавый свет разливается по раздолбанному пейзажу, когда циклон открывается над нашей головой, оплетенной воспалениями молний.