Палец Сурта дотягивается до нас из ада, наконец видимый невооруженным взглядом.
– Твою мать… – шепчет Хаким.
Это испепеляющий торнадо, огненный столп. Внешний мир лезет внутрь, и если что-то, кроме магии, может объяснить его существование, оно не известно ни мне, ни Шимпу, ни коллективной мудрости всех астрофизиков Земли, собранной в наших архивах. Оно тянется к нам и касается червоточины, просто берет и касается. Чуть раздувается, словно воспалившись от попавшей занозы, распухший кончик секунду абсурдно колеблется, а потом взрывается…
…и огонь обрушивается на нас с небес жидким водопадом. Твари внизу бросаются врассыпную так быстро, как их могут унести зигзагообразные молнии; на мостике искрят и умирают все сигналы с поверхности. С десятка других точек я вижу, как языки рассеянно-красной плазмы захлестывают шкуру «Эриофоры».
Какая-то пронзительная сирена шепчет «блядь блядь блядь» рядом со мной, а «Эри» кормит меня данными: у того бокового шлюза что-то происходит. Все камеры там уже вырубились, но на внешнем люке подъем давления, и ритмичный шипящий звук трещит в интеркоме.
Хаким уже исчез с мостика. Я слышу только тихий вой скакуна, удаляющегося на полной скорости. Я выныриваю в коридор, хватаю собственного скакуна из гнезда, отправляюсь в погоню. Нет сомнений, куда он направляется; я и так об этом знал, даже без карты, которую Шимп тут же направил мне в голову.
Далеко по правому борту что-то стучится в нашу дверь.
Когда я догоняю Хакима, тот уже в предшлюзовом отсеке, забирается в ВКД-скафандр, походит на паникующее насекомое, которое пытается залезть обратно в кокон.
– Внешний люк взломан, – говорит он мне, забывшись.
Буквально в метрах от нас. За этими шкафчиками и альковами для скафандров, по ту сторону массивного подъемного моста из биостали, что-то ищет путь внутрь. И может найти; я уже вижу жар, идущий от люка. Уже слышу треск дугового электричества, идущий с другой стороны, тихий вой отдаленных ураганов.
– Оружия нет, – Хаким возится с перчатками. – Миссия до конца времен, а они нам даже пушек не выдали.
Это не совсем правда. Они определенно дали нам возможность создавать оружие. Не знаю, пользовался ли ею Хаким, но я помню его приятелей, как они стояли недалеко от этого места. Помню, как они наставили свои пушки на меня.
– А что мы тут делаем? – Я машу в сторону люка; у меня воображение разыгралось, или посередине он действительно стал ярче?
Хаким качает головой, дышит часто и неглубоко:
– Я собирался… ну сам знаешь, сварочные горелки. Лазеры. Думал, сможем дать им бой.
Все хранилось по другую сторону люка.
Он уже упаковался по самую шею. Шлем висит на крючке, достать легко: схватить, повернуть, и все – Хаким снова на самообеспечении. На время.
Что-то тяжело бьет по люку.
– О, сука, – слабо лепечет цифровик.
Я говорю спокойно и размеренно:
– Какой у нас план?
Он переводит дух, собирается с мыслями:
– Мы, м-м-м… мы отступаем. За ближайший опускной щит.
Шимп сразу ловит намек и дает мне маршрут на внутреннюю карту: обратно в коридор и пятнадцать метров вперед.
– Если что-то прорвется, щит тут же опустится. – Он кивает на альков. – Хватай скафандр, на всякий…
– А если они прорвутся через щит? – интересуюсь я. Биосталь явно светится прямо по центру.
– Тогда упадет следующий. Ну ты же знаешь процедуру.
– Такой у тебя план? Отдавать «Эри» по кускам?
– По кусочкам, – он кивает, сглатывает. – Выгадаем время. Сообразим, где у них слабое место. – Хаким хватает шлем и поворачивается к коридору.
Я кладу ему руку на плечо, останавливаю:
– И как мы это сделаем, если быть точным?
Он пожимает плечами, сбрасывает мою ладонь:
– Ну сымпровизируй ты, еб твою мать! Прикажем Шимпу сделать каких-нибудь новых дронов, чтобы пойти сюда и стереть тут всех к херам! – Он кивает на дверь.
В этот раз моя рука – это не предложение. В этот раз она смыкается клещами у него на плече, резко разворачивает Хакима и грубо толкает в переборку. Шлем, отскакивая, катится по палубе. Неуклюжие перчатки пытаются со мной справиться, но силы в них нет. Глаза Хакима танцуют бешеную джигу.
– Ты не слишком основательно все продумал, – спокойно говорю я.
– Да нет времени думать основательно! Может, они пробьются через щит, может, и пытаться не будут, в смысле… – Его глаза вдруг загорелись слабой и нелепой надеждой. – А может, нас не атакуют. Готов поклясться, это так, понимаешь, они просто… они умирают. Конец света, их дом в огне, они просто ищут место, где спрятаться. Им наплевать на путь внутрь, они просто хотят убраться снаружи…
– Почему ты думаешь, что наша атмосфера для них менее смертельна, чем обстановка снаружи – для нас?
– Да им не нужно быть умными! – заорал он. – Они просто напуганы!
Пальчики еле заметного электричества мерцают и потрескивают по краям люка: зарница, похоже. Или что-то поухватистее.
Я не отпускаю Хакима:
– А что если они все-таки умные? Что если они окопались там не только из инстинкта? Что если это у них есть план, а у нас – нет, а?
Он разводит руками:
– И что еще мы можем сделать?
– Не дадим им шанса прорваться. Свалим отсюда прямо сейчас.
– Свалим…
– Уберемся с ледяного гиганта. Попытаем счастья со звездой.
Он прекращает трепыхаться, уставившись на меня, ждет коронной фразы. Я молчу, и он шепчет:
– Да ты спятил.
– Почему? Шимп сказал, что мы почти выбрались.
– Да он полтора часа назад так говорил! А мы на час опоздали к предсказанному выходу уже тогда!
– Шимп? – спрашиваю я, но для его блага, а не для блага Хакима.
– Я здесь.
– Скажем, мы максимизируем червоточину. Бросим наружу как можно больше массы, проложим самый короткий путь из звездной оболочки.
– Приливное напряжение разорвет «Эриофору» на два облака обломков примерно одинаковой массы, каждый будет центрирован…
– Так, поправка. Скажем, мы оптимизируем расстояние и смещение, чтобы максимизировать скорость без потери структурной целостности.
Даже по ожиданию я могу сказать, что у ответа будут серьезные доверительные пределы.
– «Эриофора» подвергнется прямому действию околозвездной оболочки на протяжении 1300 корсекунд, – наконец говорит он. – Плюс-минус 450.
При температуре 2300 кельвинов. Базальт плавится при 1724 кельвинах.
Но Шимп еще не закончил:
– Нам также грозит риск значительных структурных повреждений благодаря сдвигу вторичных центров масс за пределы жестких каналов перемещения.
– Мы справимся?
– Я не знаю.
Хаким всплескивает руками:
– Это почему еще? Ты же для этого создан!
– Мои модели не могут учитывать плазменное внедрение сверху или электрические явления на корпусе, – отвечает ему Шимп. – А поэтому в них не хватает по меньшей мере одной важной переменной. Вы не можете доверять моим предсказаниям.
В конце отсека люк уже сияет красным, как небо. Электричество шипит, трещит и уже пытается нас схватить.
– Делай, – неожиданно произносит Хаким.
– Мне нужен консенсус, – отвечает Шимп.
Разумеется. Шимп ориентируется на нас, мешков с мясом, когда заходит в тупик; но ища у нас мудрости, он не знает, за кем следовать, если мы не согласны друг с другом.
Хаким ждет, безумный, его глаза мечутся между мной и люком.
– Ну? – выдержав паузу, спрашивает он.
И все сходится на мне. Я сейчас могу все отменить.
– Да чего ты ждешь? Это же, блядь, твоя была идея!
Я чувствую непреодолимое желание склониться к его уху и прошептать: «Что, уебан, теперь-то я не марионетка Шимпа?». Но я сопротивляюсь и вместо этого говорю:
– Конечно. Дадим варианту шанс.
И колеса завертелись. «Эриофора» дрожит и стонет, ее крутят векторы, для которых она не была создана. Незнакомые ощущения щекочут мне подкорку, двигаются дальше, зарываются в нутро: невозможное неописуемое чувство того, что низ находится в двух местах одновременно. Один в знакомом и безопасном направлении, под ногами, под палубами, лесами, базальтом, в самом сердце корабля; но второй набирает силу, и он двигается…
Я слышу крик металла вдалеке. Слышу грохот незакрепленных объектов, врезающихся в стену. «Эриофора» дергается, заваливается на левый борт, неуклюже поворачивается на непонятной оси, растянутой на слишком много тошнотворных измерений. Что-то двигается за стеной, глубоко в камнях; я его не вижу, но чувствую притяжение, слышу треск новых линий раскола, разделяющих древний камень. С десяток алых иконок опухолями расцветают в мозгу: «Отказ подсистемы», «Нехватка хладореагента» и «Разрыв основного канала». Полупустая «груша», брошенная десятки, сотни, а то и тысячи лет назад, дрожит, практически влетает в поле зрения. Она падает вбок и скользит по переборке, захваченная чудовищным приливом.
Я стою на палубе под углом в сорок пять градусов. Кажется, меня сейчас стошнит.
От низа под ногами остался лишь шепот. Я беззвучно благодарю сверхпроводниковую керамику, пьезоэлектрические балки, все арматуры, такие грубые и волшебные, которые не дают этому крохотному мирку рассыпаться в пыль, пока Шимп свирепствует с законами физики. Я возношу какую-то расплывчатую, но отчаянную молитву, что они справятся с задачей. А потом падаю вперед, вверх – не туда, куда положено: Хаким и я врезаемся в переднюю переборку, а резиновая лента, растянутая до предела, наконец рвется и швыряет нас вперед.
Когда мы появляемся, Сурт торжествующе ревет, хватается за крохотный неожиданный приз, выпавший из большой добычи. Иззубренные пауки отскакивают и исчезают в ослепляющем тумане. Водовороты магнитной силы, словно сделанные из каркасной сетки, извиваются на жаре, сплетенные каким-то генератором, находящимся прямо в гелиевом сердце гиганта – а может, это просто Шимп отправляет мне модели и грезы. Я практически уверен, что все это нереально; наши глаза, уши, пальцы – все слизало; все окна заволокла тьма. Следующими пойдут кожа и кости: перегретый базальт станет мягким, как пластик. Может, это происходит уже сейчас. Уже