Если не истребители.
Но видела я и такие врата, которые зияли пустотой и мраком, пока не истаивали в ничто. Мы рассуждаем о Темных веках и упадке, о цивилизациях, выжженных дотла, и о тех, что возникают на пепелище. И случается порой, что позже нас навещают штуковины, немножко напоминающие корабли, которые могли бы построить мы сами – давным-давно. Они общаются между собой – при помощи радиоволн, лазеров, транспортных нейтрино, – и подчас их голоса имеют некое сходство с нашими. Когда-то мы лелеяли надежду, что они и в самом деле похожи на нас, что круг замкнулся на существах, с которыми мы можем поговорить. Я уже сбилась со счета, сколько раз мы пытались растопить лед.
Я не помню, сколько эпох назад мы оставили эти попытки.
Столько циклов прошло за нашими спинами. Столько было гибридов, постчеловеков, бессмертных; богов и троглодитов-кататоников, узников чудесных колесниц, об устройстве которых возницы не имеют ни малейшего понятия. И ни один ни разу не навел коммуникационный лазер в нашу сторону, не сказал: «Эй, как дела?» Или: «Представляете, мы победили дамасскую болезнь!»[9] Или даже: «Спасибо, ребят, так держать!»
Мы не какой-нибудь там сраный карго-культ. Мы – хребет вашей долбаной империи. Без нас вас вообще бы здесь не было.
И еще… и еще: вы – наши дети. Во что бы вы ни превратились, когда-то вы были такими же, как мы, как я. Когда-то я верила в вас. Давным-давно я верила в эту миссию всем сердцем.
Почему вы оставили нас?
И вот начинается новая сборка.
На этот раз, открыв глаза, я обнаруживаю перед собой знакомое лицо, которого прежде не видала: всего-то мальчишка, физиологически – лет двадцати с небольшим. Его лицо слегка перекошено, левая скула чуть площе правой. Уши великоваты. Он выглядит почти естественно.
Я не разговаривала тысячи лет. Вместо голоса шепот:
– Кто ты?
От меня ждут не того, знаю. На «Эриофоре» после пробуждения таких вопросов не задает никто.
– Я ваш, – говорит он, и вот так запросто я становлюсь матерью.
Мне хочется привыкнуть к этой мысли, но он не дает мне такой возможности.
– По графику вас будить еще рано, но Шимпу на палубе потребовалась помощь. С ближайшей сборкой проблемы.
Значит, Шимп до сих пор у руля. Он всегда у руля. Миссия продолжается.
– Проблемы? – переспрашиваю я.
– Возможно, контактный сценарий.
Интересно, а когда он родился? Подозревал ли обо мне до этого момента?
Он мне не говорит. Сообщает только:
– Прямо по курсу солнце. В половине светового года. Шимп полагает, что оно вышло с нами на контакт. Короче… – Мой… сын пожимает плечами. – Никакой спешки. Времени еще куча.
Я киваю, а он все мнется – ожидает Вопроса, но ответ уже читается у него на лице. Нашим резервистам полагается существовать в первозданном виде – они производятся из отборных генов, спрятанных глубоко под железобазальтовой оболочкой «Эри», надежно укрытых от мороси синего смещения. И все-таки у этого мальчишки есть дефекты. Пострадало лицо: я так и вижу, как на микроскопическом уровне от крошечных отзеркаленных нуклеотидных пар разбегается резонанс и чуть заметно перекашивает его. Кажется, будто он вырос на какой-то планете. Будто его зачали родители, всю жизнь жарившиеся на солнечном свету.
Как же далеко мы забрались, если даже наши безупречные кирпичики до такой степени подпортились? Сколько времени на это ушло? Сколько я уже мертва?
«Сколько?» Вот вопрос, который все задают первым делом.
Спустя такое время мне не хочется этого знать.
Явившись на мостик, я застаю сына в одиночестве возле оперконтура. В глазах у него сплошь иконки и траектории. Кажется, я вижу в них и собственное отражение.
– Не уловила твое имя, – говорю я, хотя знаю его из судовой декларации. Нас еще толком и не представили друг другу, а я уже лгу ему.
– Дикс, – говорит он, не отрывая взгляда от контура.
Ему за десять тысяч лет. Из них он жил от силы двадцать. Интересно, много ли парню известно, с кем он успел пообщаться за эти набежавшие по капле десятилетия? Знаком ли он с Измаилом, с Конни? В курсе ли насчет Санчеса – примирился ли тот с долей бессмертного?
Мне хочется знать, но вопросов я не задаю. Таковы правила.
Я озираюсь вокруг себя.
– Больше никого?
– Пока да, – кивает Дикс. – Вызовем еще, если понадобится. Хотя…
Его голос затухает.
– Да?
– Ничего.
Я встаю рядом с ним. В контуре повисли прозрачные облака – словно застывший дым с цветовой маркировкой. Мы находимся на краю молекулярного пылевого облака. Оно теплое, полуорганическое, содержит множество первичных веществ – формальдегид, этиленгликоль, весь стандартный набор пребиотиков. Хорошая площадка для быстрой сборки. В центре контура тускло светится красный карлик. Шимп назвал его DHF428 – согласно принципам, до которых мне давно уже нет дела.
– Ну рассказывай, – говорю я.
Он бросает раздраженный, даже рассерженный взгляд.
– И вы туда же?
– В смысле?
– Куда и остальные. На предыдущих сборках. Шимп может просто впрыскивать информацию, но им все время надо говорить.
Черт, да у него же линк активен. Он в сети.
Я выдавливаю улыбку.
– Это всего лишь… культурная традиция, наверное. Чем больше мы разговариваем, тем легче нам… восстановить контакт. После такой долгой отключки.
– Но это ведь так медленно, – сетует Дикс.
Он не знает. Почему он не знает?
– У нас еще половина светового года впереди, – поясняю я. – Есть причины для спешки?
У него дергается уголок рта.
– Фоны высланы по графику. – Как по заказу в оперконтуре вспыхивает рой фиолетовых искорок – за пять триллионов километров от нас. – Пока они поглощают пыль, но подвернулась и парочка крупных астероидов – фабрики начали работу с опережением. Уже экструдировали исходные компоненты. А потом Шимп зафиксировал сдвиги в излучении звезды – в основном в инфракрасной части спектра, но с заходом в видимую.
Контур подмигивает нам: теперь карлик подается в замедленной съемке.
И точно, он мерцает.
– Сигнал упорядоченный, я так понимаю.
Дикс слегка наклоняет голову вбок – даже и кивком не назовешь.
– Отобразить график временного ряда.
Я так и не изжила привычки слегка повышать голос, обращаясь к Шимпу. ИИ покорно (покорно – вот умора-то) убирает космопанораму и заменяет ее на
….. ·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.
– Последовательность повторяется, – сообщает Дикс. – Сами импульсы не меняются, но промежутки между ними логлинейно возрастают, циклически повторяясь каждые 92,5 корсекунды. Каждый цикл начинается на частоте 13,2 импульсов в корсекунду, затем она постепенно снижается.
– А он точно не естественного происхождения? Может, в центре звезды пульсирует маленькая черная дыра?
Дикс качает головой – во всяком случае, жест похож: его подбородок по диагонали опускается, что неким образом символизирует отрицание.
– Но при этом сигнал слишком примитивен, чтобы содержать существенную информацию. На речь как таковую не тянет. Тут скорее… крик, что ли.
Он отчасти прав. Информации, может, и немного, но достаточно. Мы здесь. Мы умные. У нас хватает мощи, чтобы к целой звездище прикрутить световой регулятор.
Может, не такое уж и хорошее это место для сборки.
Я поджимаю губы.
– То есть солнце приветствует нас. Ты это хочешь сказать?
– Вероятно. Приветствует кого-то. Но для Розеттского сигнала[10] этот чересчур прост. Это не архив, самоизвлечения не происходит. Не Бонферрони, не Фибоначчи,[11] не пи. Даже не таблица умножения. Перевод строить не на чем.
И все-таки за сигналом стоит разум.
– Нужно больше информации, – заявляет Дикс, показывая себя блестящим знатоком очевидностей.
Я киваю.
– Фоны.
– Э-э-э, а что с ними?
– Выстроим их в систему. Из кучки слабых глаз соорудим один зоркий. Так будет быстрей, чем налаживать обсерваторию отсюда или переоборудовать какую-нибудь из фабрик на месте.
Его глаза округляются. Какое-то мгновение он кажется испуганным, непонятно с чего. Но мгновение проходит, и Дикс снова дергает головой.
– Но ведь мы слишком много ресурсов отнимаем у сборки, верно?
– Верно, – соглашается Шимп.
Я сдерживаю смешок.
– Если тебя так волнуют сроки сдачи, Шимп, то прими в расчет, какой потенциальный риск представляет разум, способный контролировать мощность излучения целой звезды.
– Не могу, – признается он. – У меня недостаточно информации.
– У тебя вообще нет информации. О сущности, которой теоретически по силам зарубить всю нашу миссию на корню, если она пожелает. Так что, думаю, нам стоит хоть что-то разузнать.
– Хорошо. Фонам назначены новые задачи.
На ближайшей перемычке высвечивается подтверждение, и в пустоту уносятся инструкции со сложной последовательностью танцевальных па. Через шесть месяцев сотня самовоспроизводящихся роботов плавно выстроится в импровизированную наблюдательную решетку; возможно, спустя еще четыре у нас найдется что обсудить и помимо вакуума.
Дикс таращится на меня с таким видом, словно я прочла магическое заклинание.
– Может, он и управляет кораблем, – поясняю я, – но вообще-то туп как пробка. Иногда приходится буквально разжевывать.
Дикс выглядит слегка оскорбленным, но удивления скрыть не может. Он этого не знал. Не знал.
Черт, да кто занимался им все это время? Кто за это в ответе?
Не я.
– Поднимите меня через десять месяцев, – говорю я. – Я опять на боковую.
Как будто и не уходила. Забираюсь на мостик – а Дикс стоит на прежнем месте, всматривается в экран. DHF428, распухший красный шар, заполняет весь оперконтур, обращая лицо моего сына в дьявольскую маску.