– Но если я прав, это будет козырем в наших руках, – сказал я. (Если, конечно, сьельсины понимали, что такое козыри.)
– Nietu ju dein ne? – Низкий голос Аранаты оборвал мой шепот.
Повернувшись к рабыне, он повторил:
– О чем они толкуют, тварь?
Почувствовав, что дело может кончиться ужасно для девушки, я поднялся.
– Прошу, успокойтесь, – сказал я, обращаясь больше к Танарану, нежели к его вождю.
Я жалел о том, что рядом нет Валки, что она заперта на «Мистрале» с моими друзьями. Я многого не понимал, многого не знал. Почему сьельсины почитали за богов существ, которые послали мне видение об уничтоженных сьельсинах? Я отогнал эту мысль.
– Разве у нас не общая цель? – Я перевел взгляд с компаньонов на сьельсинов. – Ни мы, ни вы не хотим погибать.
Наступила мучительная десятисекундная тишина.
– Лорд Марло, сядьте, пожалуйста, – вежливо попросила Смайт.
Я сел, ничуть не жалея о своем поступке. Мое вмешательство заставило всех забыть о рабыне, и это стоило нескольких секунд унижения. Не знаю, не помню, о чем говорили дальше. Все мои мысли поглотили сьельсины. Религиозная болтовня Танарана, отсылки к Тихим, к Наблюдателям, вкупе с дурными предчувствиями затуманили мой разум. Порой я завидую схоластам, чьи воспоминания никогда не блекнут, а иногда – живущим в домах престарелых глубоким старикам, для которых прошлое – чужая земля. Иногда мне хочется забыть, не видеть того, что я видел.
С тех пор прошло много дней, состоялось много встреч. И каждая была мрачнее и тяжелее предыдущих.
Глава 61Снова Валка
Шлюз «Мистраля» закрылся за моей спиной, и я, утомленный, прислонился к переборке. За прочным металлом слышались удаляющиеся шаги моих сопровождающих.
«Все еще пленник», – напомнил я себе, сползая на пол.
Три дня переговоров, сплошная политика, почти ни минуты сна. Дела шли плохо. Сложно делать уступки тем, кто не торгуется. Всякое взаимодействие между людьми основано на торговле, иначе невозможно поддерживать отношения. Но общество сьельсинов сложилось иначе. Они были хищниками высшего порядка или близкими к этому. Хищники не платят услугой за услугу – на то они и хищники.
Князя Аранату радовали подарки, но давать что-то взамен он отказывался. Нам так и не удалось донести до него, что мир означает конец набегам на наши колонии. «Вы заморите нас голодом!» – не унимался он, не в состоянии отвязаться от мысли, что лишь завоевания могут прокормить его народ. Тигрица не зла, как там говорится в пословице, просто голодна. Такая у нее природа. Так и у сьельсинов. Охота для них – необходимость. Они просто голодны. Они утверждают, что только люди охотятся для забавы или из принципа. Только люди причиняют страдания ради страдания.
Я, даже состарившись, остался убежден в том, что существо, убивающее и пожирающее других по своей природе, несет больше зла, чем то, что убивает из принципа. У тигрицы выбора нет, ее не переучишь. Сьельсины такие же. А если невозможно добиться взаимопонимания, то какая у нас могла быть надежда на перемирие? Если тигрицу не приручить, не закрасить ее полоски, то остается только пристрелить.
Посидев довольно долго, я встал, обратив внимание на глубокую, гробовую тишину, в которую был погружен корабль. Гудели только вентиляционные системы. После задержания основные двигатели корабля заглушили, и питание шло с «Демиурга», к которому «Мистраль» был пристыкован. Идя по коридорам, я вдруг понял, что никогда прежде не видел их такими пустыми. Вся команда, за исключением десятка с небольшим человек, находилась в ледяной фуге. Наш диалог с Бледными оставался натянутым, но не чрезмерно, поэтому Корво получила приказ отложить разморозку на несколько дней.
Отдавшись во власть архидемона сна, я добрался от шлюза до зала, украшенного захваченными флагами, и пересек «Мистраль» в направлении спальных кают. Придерживаясь рукой за стену, свернул за угол.
Дверь в кают-компанию была распахнута настежь, и в проеме я увидел одинокую фигуру за столом. Ее изгибы были будто вписаны в прямоугольную раму окна. Я остановился, не сдержав улыбки.
Валка оглянулась, вероятно заметив, что я заслонил собой свет из коридора. В тусклом освещении ее глаза были хорошо видны. Она с улыбкой отложила книгу, которую читала:
– Что?
– Ничего, – ответил я, входя. – Сбежал с очередного раунда переговоров.
– Сбежали, – повторила Валка, подвинувшись на диване, чтобы быть со мной лицом к лицу.
– Что? – спросил я в свой черед.
Тавросианка, казалось, катала слова на языке, словно незнакомую пищу.
– Вы ждали этого момента все то время, что я вас знаю, – сказала она наконец, – а теперь недовольны тем, что получили. – Она покачала головой. – Смешно. И что с вами теперь делать?
– Думаю, Смайт с Бассандером задаются тем же вопросом, – ответил я, проходя мимо нее к окну.
– Боитесь?
– Нет, – сказал я, и это было правдой. Я не боялся, хотя на мои плечи и был взвален самый тяжкий груз. – По крайней мере, не за себя.
Она утвердительно промычала и встала за моей спиной:
– Есть прогресс?
Я делился с ней подробностями каждый вечер, когда возвращался из павильона Кхарна после многочасовых дискуссий с рыцарем-трибуном и ее офицерами.
– Нет, – признался я. – Радиационная защита – единственное, чем можно пробить толстый череп Аранаты, но Смайт не торопится выкладывать ее на стол. – Я стукнул кулаком по раме, но мой голос остался спокойным, как стоячая вода. – Валка, я не понимаю их мышления.
Она встала рядом, и мы вместе уставились на готический фрактал «Демиурга», устремленный в бесконечную Тьму. Она стояла близко, почти вплотную ко мне. Я вдруг задумался: всегда ли она стояла так близко? Пахло сандаловым деревом. Не духами – ими Валка не пользовалась, – но после затхлого подземелья Кхарна этот запах был сравним с благоуханием розы в пустыне.
– Никто не говорил, что будет легко, – сказала она, сложив руки.
– Но чтобы так? – ответил я. – Это все равно что с животным разговаривать. Я могу добиться, чтобы меня понимали, но не могу быть уверен, что меня поняли полностью. – Я прижался лбом к стеклу. – Они как будто воспринимают только одно слово из дюжины, даже когда я говорю на их языке.
Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Валка облокотилась на окно. Я чувствовал, что она улыбается, но закрыл глаза.
– Удивлены? Мы с вами прекрасно знаем, что наш язык – это порождение мозга, сформированного земными условиями. То, что сьельсины похожи на нас и так же умеют говорить, – совпадение. Неужели вы не заметили? Единственные понятные и нам, и им точки соприкосновения в наших языках – это материальные вещи. Предметы и действия.
Я повернулся к ней, увидел едва заметные линии по краям ее улыбки.
– Для них вещи весомее слов.
– Что? – Она на мгновение показала белые зубы. Прищурилась.
– Гравитация. Огонь. Камень. И так далее. – Я хлопнул ладонью по окну. – Все, что существует независимо от нас. Не надежда, любовь или обмен.
Валка вздрогнула, и я почувствовал, что она готовит ответный выпад. Я догадался, что она скажет, но не стал перебивать.
– Мне казалось, вы верите в истину. – Она сделала особый упор на последнем слове, чтобы наделить его тем же значением, какое вкладывали в него жрецы и маги.
– Верю… Верил. – Я отвернулся к окну и попятился. – Конечно. Но теперь мне кажется, что смысл слов «надежда» и «любовь» является истинным лишь для людей. Схоласты утверждают, что жить в согласии с истиной означает жить в согласии со своей природой. Мы с вами можем поспорить о том, что есть природа, но наверняка согласимся с тем, что природа сьельсинов совершенно иная. – Я усмехнулся. – Может, они и правда демоны.
– То есть истин две? Наша и их? – сказала Валка, все еще ища возможность меня уколоть. – Потому что природы тоже две?
Я вспомнил, как Варро рекомендовал мне придерживаться официального сценария согласно имперской истине, которая была ложной.
– Нет. – Я снова шагнул назад, подальше от окна и Валки. – Истина в том, что наша природа не сходится с их природой.
– То есть вы… что? – Валка повернулась спиной к черному кораблю за окном.
Выстроившиеся вдоль него, бдительные железные статуи пустыми глазами выглядывали из-за ее плеча. Я вздрогнул и зажмурился:
– Если я не смогу заставить их понять? – Я почувствовал, что покачиваюсь, как гребец в каноэ, и выровнялся. – Тогда все мои усилия пойдут прахом, и мы вернемся к тому, с чего начали. – Я еще попятился, пока не уткнулся в подлокотник дивана. – Мы?.. – Я обвел рукой вокруг, намекая, что за нами могут следить.
Валка покосилась в сторону, и дверь в кают-компанию закрылась с металлическим скрежетом. Щелкнули замки.
– Теперь одни, – строго сказала она. – Что случилось? Вы бледнее обычного.
Вдруг смутившись, я укутался в шинель, словно надеясь спрятаться от этих беспощадных глаз, как будто те были глазами всего легиона или какой-то далекой и холодной богини правосудия. Разумеется, это было не так. Это были всего лишь глаза Валки. И мы были одни.
– Это все видения, – признался я, так и не раздавив свой стыд сапогом, как змею. Выражение ее лица, когда я впервые рассказал о том, что мне открылось в Калагахе, никак не стиралось из памяти, и мне не хотелось вызвать его вновь. – Передо мной стоят картины, как мы воюем, как я воюю. Горят планеты и все вокруг. – Я не упомянул, что видел собственное тело с оторванной головой, сброшенное вниз, и не сказал, сколько раз наблюдал свою гибель. – Они говорят, так должно быть. Война должна быть. Но я… Валка, я не понимаю. Уму непостижимо! Выходит, у нас ничего не получится? Как бы мы ни старались? У нас нет выбора? – Я потер лицо руками. – Нам стоило подробнее расспросить Танарана. Узнать, почему они поклоняются Тихим. Что им известно? Я не могу просто взять и ляпнуть об этом в присутствии Смайт и Тора Варро. Что мне делать? Почему вы улыбаетесь?