Валка схватилась за левую руку, где была татуировка, и потерла ее, как будто от боли. Я прервал вялое разглядывание стеллажей и повернулся к ней.
– Я как-то говорила, что хотела быть пилотом, – сказала она. – На самом деле я им была. Пять лет в Орбитальной страже. У нас всеобщая воинская повинность, но я осталась по истечении обязательных трех лет. – Предложения становились короче, голос обрывался. – До того как мой отец… ну… он мной гордился. Немногие в Демархии остаются на службе после обязательного срока. Он все время шутил, что через пару десятков лет я стану министром обороны. – Она отстраненно улыбнулась, отведя глаза. – Он всегда нес такую чушь.
– Что случилось? – спросил я, чувствуя, что услышу нечто неприятное.
– Прачарские террористы захватили дюрантийский торговый когг неподалеку от лунной орбиты.
– Прачарские?
– Религиозные националисты, – махнула рукой Валка. – Эдда вращается вокруг звезды по широкой орбите, и, чтобы на планете можно было жить, используются зеркала. Прачары собирались разбить их, чтобы заставить нас пойти с ними на сделку. – Она посмотрела мне за спину. – На захваченном корабле были заложники. Из других государств. Больше двух тысяч. Почти все в фуге. В инфосфере провели голосование, все жители высказались за то, чтобы провести переговоры. А зеркало можно восстановить. Но верховное командование отдало приказ стрелять. Мне.
Ее глаза устремились куда-то далеко.
– Вы подчинились?
– К моему вечному стыду, – Валка моргнула – кажется, впервые с начала рассказа, – да. – Она сглотнула, отвернулась к книгам. – Никто не выжил. На следующий же день я подала рапорт на увольнение и покинула планету, чтобы скрыться от датасферы… не видеть того, что обо мне говорят люди.
– Вы спасли им жизнь.
– Я спасла качество их жизни.
– Глупости, – ответил я. – Я видел орбитальные зеркала. Упав с орбиты, один кусок такого может разрушить полгорода. Вы поступили правильно.
Валка не стала спорить. Она просто стояла спиной ко мне, съежившись, как заключенный в ожидании взмаха меча катара, который отрубит ему голову. Не зная, что еще сделать, я положил руку ей на плечо. Она дернулась, но руку я не убрал и спросил:
– Зачем вы мне это рассказываете? Хотите, чтобы я бросил свою затею? Теперь?
Валка резко вдохнула, как будто желая остановить слезы. Затем повернулась. Брешь в ее броне затянулась.
– Нет… просто я не хочу снова оказаться в таком положении.
– Вы не окажетесь, – уверил я.
– Никого не должны ставить в подобную ситуацию.
– Валка, я же не знал.
Пришел мой черед отворачиваться.
– Конечно не знали, – огрызнулась она в привычной манере. – Я ведь вам не рассказывала.
Она с вызовом задрала подбородок, словно ожидая от меня вердикта. Я сподобился лишь на слабую улыбку. Теперь я видел ее в ином свете. Ее холодное пренебрежение к моей жизни мирмидонца, ее отвращение к имперской идеализации насилия, недовольство из-за того, что она была причиной дуэли… Даже ее нарочито формальное поведение, прямолинейное, как шомпол, и строгое, как ограненный лазером кристалл, выдержка, достойная стоящего по стойке смирно солдата, и горделивость, какой могли позавидовать королевы.
– Я рад, что рассказали, – ответил я, рассеянно колупая ногтем потрепанный корешок старого фолианта на полке. – Так или иначе, я вас понимаю.
В моих ушах вновь раздалась громовая тишина, когда я приказал уничтожить корабль Эмиля Борделона. Валка знала, что я имею в виду. Подумала ли она о Борделоне, Уванари или даже Гиллиаме? Лишь сжала губы и не возразила. Странный разговор для столь открытого места, но здесь, среди книг, нас никто не тревожил.
– Плохо, что кто-то меня понимает.
Я вспомнил, что мне однажды сказала Джинан, и произнес:
– Пусть лучше хорошие люди делают то, что приходится делать нам, чем плохие.
Когда-то я верил, что на самом деле войны выигрывают не солдаты, а слова. Я уже говорил вам, что ошибался. Мои сомнения зародились именно в этот момент. Когда война заканчивается, отголоски ее продолжают звучать. Шрапнель остается в сердцах и душах тех, кто побывал в той, чужой стране, зовущейся полем боя. Куда бы потом не отправились эти люди, пусть даже в цветущие сады, они остаются на войне. Утверждать, что они не ведут войн, как утверждал я, что не выигрывают их, – оскорбление. Отрицание их борьбы и страданий. Понимание приходит с опытом, и в тот миг оно ко мне пришло.
– Ну что? – спросила Валка. – Мир?
Я задумался, отвлекаясь на корешки книг. Разглядывать их было проще, чем собственные руки, и уж тем более проще, чем смотреть в глаза Валке. Я вдруг понял, что давно уже не считаю себя ни хорошим, ни плохим человеком. Эти четкие категории расплылись, плавно переходя друг в друга. Когда это случилось? Я знал ответ. В пыточной камере боросевской бастилии, и даже раньше: когда пленного сьельсина мучили под Калагахом.
– Думаю, то, что этот вопрос прозвучал, уже хороший знак, – сказал я, будучи не до конца уверенным в ответе.
Быть может, меня одолевало некое предчувствие насчет будущего – я вспомнил ужас в глазах Яри, когда он заглянул в мою судьбу. Но чтобы предсказать жестокий конец тому, кто ведет жестокую жизнь, оракул не нужен. Они остаются в одиночестве. На пустынных дорогах.
– Так или иначе, – заключил я, – кто-то должен следить, чтобы я совсем не одурачился.
– То есть я? – колко спросила Валка, снова становясь собой.
– Придется, – улыбнулся я.
Глава 28Темный мир
Я собственными глазами увидел белую кромку под зловещим черным глазом ее мертвого солнца. Никогда прежде я не наблюдал таких неживых звезд. Жалкий мертворожденный коричневый карлик, излучавший меньше тепла, чем мельчайший уголек в костре, но размером больше самой большой планеты. Планета была почти столь же темна; освещали ее лишь призрачные бледные огни, которые я принял за города. Я читал множество историй о корабелах, которых выбрасывало в открытый космос из шлюзов или дыр в корпусе, о том, как их раздувало вакуумом, а лица вытягивались и бледнели, как у утопленников. В этих историях покойники криками пугали выживших товарищей. Я и сам видел такие лица, слышал их безмолвные песни. Планета кричала точно так же.
Тусклый Воргоссос.
Нам не позволили приземлиться, не разрешили и самостоятельно пилотировать корабль. Сначала я решил, что к нам поднимется пилот и выведет «Мистраль» с «Загадки часов». Ничего подобного. Системы не отмечали никакого вмешательства, пока нас без предупреждения не отсоединили от рукава и не переместили в главный трюм гигантского звездолета, где мы пополнили вереницу покидающих «Загадку» кораблей. Корво с командой пытались разобраться, что происходит. Вокруг царил хаос. Очевидно, некто захватил контроль над системами и управлял этим мрачным парадом судов.
Когда пришла наша очередь, мы оказались среди звезд, и я впервые увидел эту призрачную планету-склеп под черной мертвой звездой. Температура на поверхности темного мира была лишь на несколько десятков градусов выше абсолютного нуля, и атмосфера была ледяной. Все переговаривались, но я не помню о чем. Помню лишь караван кораблей впереди. И башню.
Одинокая адамантовая мачта, черная, как пучины ада, возвышалась над бледной тусклой планетой, как столб дыма, как палец, с укором нацеленный в небо. Она была невероятно тонкой, протянувшись, подобно зловещей паутинке, между планетой и звездами и уходя на тысячи миль во Тьму. Мы двигались к этой башне, каждый корабль беззвучно подходил к своему причалу на платформе, установленной наверху лифта и напоминавшей сидящего на антенне жучка. Мы не заметили, как «Загадка часов» позади нас перешла на сверхсветовую скорость и исчезла в искрах варпа. Нас занимал лишь звук стыковочных фиксаторов.
Мы прибыли.
Когда двери открылись, первым вышел Паллино. Вокруг него искрился энергетический щит. За ним последовал Бандит, держа руку на кобуре.
Нас никто не встретил. Ни таможенники, ни полиция. В гулком пустом зале не было даже торговцев. Сквозь огромные окна светили звезды, над головой надувшимся волдырем маячил коричневый карлик – самая крупная из виденных мной вблизи звезд. Он заполонял собой половину неба. А под ним, в сорока тысячах миль под нашими ногами, тянулись ровные нетронутые снега.
– Я от одного взгляда мерзну, – заметила Айлекс.
– Что-то не так, – ответил Паллино.
Вокруг нас вился лозой темный металл, сводчатый потолок подпирали полуразрушенные статуи людей, в которых время проело дыры и трещины. Насколько древними они были и как давно возвышается над планетой этот лифт?
– Здесь ни души, – добавил он.
Бандит – самый смелый из нас – направился вперед, шурша по мраморной плитке мягкими сапогами.
– Здравствуйте! – крикнул он звонким, с густым акцентом голосом. – Здравствуйте!
Тишина.
Из шлюза показался Хлыст и обошел нас с Валкой.
– Адр, вам с доктором Ондеррой лучше остаться, пока мы осматриваем территорию.
– Черта с два, – ответил я, преграждая ему путь рукой. – Пойдем все вместе. Не забудьте про щиты.
Все, кто еще не активировал щиты, сделали это.
– Почему никто нас не встречает? – недоумевал Паллино. – Как они собираются вести торговлю?
– Зачем им кого-то посылать? – ответила Валка. – Достаточно наблюдать за нами.
Я тоже почувствовал слежку. Я вырос в замке и хорошо знал, когда за мной следят. Присутствие камер можно почуять, как наши древние предки чуяли в ночном лесу волков.
Из холла мы без лишних церемоний и препятствий попали в высокий зал с куполом. Внутри не было ни голограмм, ни рекламных щитов, ни киосков. Никто не продавал еду или иконы.
Ничего.
Под резными колоннами и руками огромных статуй стояло несколько десятков лифтовых кабин. Статуй было три, с непропорционально длинными руками и пустыми, словно мертвое солнце, которое мы видели сквозь стеклянный купол, лицами. Мы попали сюда первыми – а скорее, последними, потому что из других дверей никто так и не появился, а места́ для многих кабин пустовали. Вероятно, они уже переместились вниз и покинули шлюз.