Мне казалось, что после Бревона и Яри я привык ко встречам со странными созданиями в странных комнатах, но в этот раз все было иначе. Бревон, несмотря на все его механические детали, оставался человеком, а Яри, напротив, человеком уже не был, и внешне, и внутренне превратившись в монстра. Здесь все было по-другому. Я чувствовал себя древним ахейцем в сени олимпийского храма, перед золоченой статуей Зевса, в ожидании, что бог заговорит.
– Она – древо жизни для тех, которые приобретают ее, – и блаженны, которые сохраняют ее![16]
– Что?
– Ради этого они приходят сюда. Ваше… племя. – Голос заполнял все вокруг меня, звучал хором не из уст человека на троне, а из роя маленьких синеглазых дронов, спустившихся ровным строем сверху. – Они хотят жить снова. Заново. – Он выделял каждое слово, как будто с большим трудом подбирал и с огромной болью произносил. – Но не вы.
– Вы их клонируете, – обвинительно произнес я, хоть и знал, что не должен обвинять. – Вы их клонируете и… – (И что?) – Уничтожаете клонов, чтобы оригинал мог жить.
Тишина.
Я подошел, чтобы встать прямо перед Кхарном и смотреть в его прикрытые глаза. Они были как у мандари или ниппонца, а кожа – бледной, почти как у меня. Несколько минут он молчал.
Мое терпение было на исходе, и я произнес:
– Мне нужно связаться со сьельсинским князем Отиоло. Мне сказали, что вы ведете с ними дела.
Глаза Кхарна – человеческие, темные, а не синие – взглянули на меня. Блеск в них казался очень далеким, как звезды.
– Значит, знание. Не жизнь. – Его голос скрежетал, как наседающие друг на друга камни. Затем он добавил шепотом, слетевшим с его человеческих губ: – «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него»[17]. Разве вам не говорили?
Я понял, что он цитирует старинный религиозный текст, с которым я тогда был плохо знаком. Но Гибсон был дотошным учителем, и мои познания в литературе золотого века Земли были весьма обширны.
Я ответил:
– «Если ты вкусишь, единый преступив запрет и согрешив, то с этого же дня неумолимо должен умереть»[18].
– Мильтон. – Один из дронов легко и тихо облетел мою голову на расстоянии ладони. – Вижу, вы, как и я, человек культурный.
Я приосанился, желая с достоинством держаться перед лицом темного властелина.
Кхарн выпрямился, ухватившись руками за подлокотники:
– Но кто вы еще? Шпион? Имперский апостол? Говорите, зачем пришли, посол.
– Война слишком затянулась, – сказал я, протягивая руки в формальном прошении. – Конфликт длится уже почти четыреста лет. Десятки планет уничтожены, миллиарды людей погибли. Пора положить этому конец.
Я умолк, ожидая, что меня перебьют, но этого не произошло. Черные дроны летали по спирали, наблюдая за мной. «Король с десятью тысячами глаз». Интересно, какой злой бог подсунул мне именно эту книгу из всей огромной библиотеки Гибсона?
– На Эмеше, – продолжил я, – мне сдался сьельсинский капитан. У меня в заложниках их жрец-историк. Я хочу встретиться с их правителями. Заключить мир.
Желтокожий король буравил меня глазами-угольками. Сунув руку под мантию, он поправил одну из множества трубок. Другие аргументы, что были у меня наготове, вылетели из головы. То, что я изначально принял за голое тело, было на самом деле неким сегментированным панцирем. Ребра Кхарна были отделены от плоти. Трубка, которую он поправил, уходила под ребра, к органу, заменявшему сердце.
Он по-прежнему молчал.
– Сьельсинский капитан сообщил, что вы вели дела с его народом и можете помочь устроить с ними встречу.
– Интересная конструкция, – сказал Кхарн, поднимая невидимый мне прежде предмет, который лежал у него на коленях. – Как я понимаю, джаддианская.
Это был мой меч. Меч Олорина. Я потерял его, когда меня схватили и привели в зал к Киму и его титанам. Серебряные детали и излучатель ярко заблестели в полумраке.
Я расправил плечи, понемногу привыкая к этому странному залу и человеку передо мной.
– Верно. Это подарок джаддианского маэскола.
– Ах, – выдохнул Кхарн, – всего-навсего маэскола?
Он активировал клинок, покрутил оружие перед собой. Клинок сверкал привычным лунно-голубым светом, освещая тьму путеводной звездой. Высокая материя струилась, как ртуть.
– Я всегда восхищался этим орденом, – сказал Кхарн. – Маэсколы понимали искусство войны, потому что понимали, что война – это искусство. Прекрасное оружие. Не думаю, что вы захотите с ним расстаться?
– Простите, что?
Вопрос застал меня врасплох, я едва не потерял равновесие.
– Я коллекционирую джаддианское оружие. Ваш меч станет прекрасным дополнением к коллекции, – ответил Кхарн. – Разумеется, я за него заплачу.
– Он не продается, – ответил я излишне резко, и Вечный вздернул бровь.
Желая оправдаться, я добавил:
– Маэсколы не продают свое оружие.
– Si fueris Romae…[19]
– Живи как римлянин.
– Да он и латынь знает!
– Modo paulo, – ответил я.
«Совсем немного».
Стая глаз Вечного сосредоточилась на мне, не обращая внимания на предметы искусства. Когда Кхарн снова заговорил, голос раздался повсюду, как будто сам воздух в этом бесконечном зале содрогнулся от его слов.
– Вы проделали большой путь, чтобы попасть сюда. Зачем?
– Я уже сказал, – ответил я. – Чтобы заключить мир.
Мы стояли друг напротив друга, как две фигуры на Кимовой доске для друажи, но я не знал, какими фигурами мы были и как близко находились к центру лабиринта.
«Короли и пешки, – подумал я. – Короли и шуты»[20].
– Но зачем? – повторил Кхарн вопрос после очень долгой паузы.
Причины были для меня столь очевидны, что я даже не смог их облечь в слова. Я попытался вспомнить, что сказал сэру Олорину и Бассандеру ночью у развалин корабля Уванари, но не вышло.
– Чтобы закончить войну. Спасти людей. Сделать мир лучше… В Галактике достаточно места и для нас, и для Бледных.
– Правда? – улыбнулся Кхарн, не сводя глаз с голубого сияния моего клинка. – Охотничьи угодья тигра простираются на многие мили, и ни одна овечка не будет там в безопасности, даже если отара попросит одно-единственное пастбище.
– Сколько еще планет должно быть уничтожено? – спросил я. – Сколько миллиардов человек должно погибнуть? Мы можем закончить эту войну.
– Война, – произнес Кхарн, направляя меч на меня, словно какой-то средневековый судья. – Война будет всегда. С ней, как с притяжением, всегда будут бороться. У вас ничего не выйдет.
– Войны не длятся вечно, – холодно парировал я.
– Войны, – согласился Кхарн, – но не война. Меня не волнует, какие формы принимают наши войны. Ваша Империя воюет по всей Галактике вот уже больше пятнадцати тысяч лет. Я видел, как ваше солнце вставало над полумиллиардом планет. А до того, до меня, все было точно так же, только в меньших масштабах…
Он опустил оружие и потупил взгляд. Я подумал было, что он закрыл глаза, но Кхарн Сагара даже не моргал, постоянно глядя одновременно невидящим и всевидящим взором.
– Какое мне дело, кто сидит на Соларианском престоле и как далеко простирается его власть?
Правитель Воргоссоса со щелчком деактивировал меч и перевернул рукоять длинными пальцами. Ногти у него тоже были длинными, запущенными, как когти.
Я шагнул вперед, и он вытаращился:
– А как вы заговорите, если сьельсины явятся сюда? Если решат, что не хотят больше иметь с вами дел? Если сочтут, что пришло время разделаться с вами?
На лице без возраста заиграла улыбка. С чрезвычайной осторожностью Кхарн положил мой меч на подлокотник. Он по-прежнему не моргал и не отводил взгляда.
– Господин, – сказал я, – война раздвигает границы. Сколько времени пройдет, прежде чем она придет сюда?..
Посреди этой фразы черные глаза Кхарна застекленели, как будто его душа покинула свое вместилище.
– Война затрагивает всех нас.
Где-то вдалеке забурлил фонтан.
Вечный не шелохнулся, – казалось, он даже не дышит. В терпении он мог посоперничать со статуей. Неудивительно, ведь даже статуи в нашем некрополе под Обителью Дьявола были моложе его. Не стоило удивляться тому, что Кима и его компанию заставляли так долго ждать.
Для Кхарна это было вовсе не время.
– Когда-то, – произнес он наконец собственными губами; его грудь вздымалась и опадала. – Когда-то это было так. Когда-то у человечества была лишь одна шея и оно отбивалось ото всех рук, что пытались его задушить. Теперь все иначе. Сьельсины могут разорять и убивать сколько вздумается и все равно не уничтожат человечества. Эта буря пройдет, как и все прочие.
Вспомнив его прежние цитаты, я набрался смелости и обратился к нему, как к самому Диту:
– «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет»[21].
– Марло, если вы на самом деле читали Данте, – произнес Кхарн с помощью дронов, – то должны знать, что в последнем круге ада царит лютый холод.
Он уставился во тьму, на нечто невидимое мне. Я гадал, что он там видит и какими глазами. Я вспомнил его СОПов, свет, который пронизывал их мертвые обвисшие лица. У меня не было сомнений, что Кхарн Сагара способен заглянуть в любой уголок этой жуткой планеты. От самых высоких вершин до глубочайших ледяных пещер, до глубин подземного моря, ни один дюйм земли, ни один атом не ускользал от его всевидящего ока. Я не понимал, как его разум выдерживал такое напряжение, но тогда я еще не видел керамических имплантатов под его ушами и всклокоченными волосами.
– Значит, вы мне не поможете?
– Я торгую со сьельсинами уже пятьсот стандартных лет. С Отиоло, Хасурумном и Дораяикой, – сказал Кхарн. – Не вижу причин ради вашего императора ставить под угрозу эти соглашения.