– Должно быть, раньше здесь держали детей, предназначенных для клиентов Сагары.
– А где они сейчас?
– Не знаю.
– Адриан, мне кажется, мы не туда зашли, – сказала Валка.
Я ее не услышал. Что-то почувствовал, но даже сейчас не могу описать что. Я как будто услышал какой-то громкий шум в отдаленной комнате, хотя был уверен, что, кроме стука моего сердца и легкого шороха, издаваемого Валкой, здесь не раздавалось ни звука. Сердце, казалось, стучало уже где-то в горле. Но этот непонятный шум больно резанул слух и привлек мое внимание.
– В чем дело? – спросила Валка, но я прижал палец к губам.
Доктор невозмутимо прошептала:
– Адриан, в чем дело?
Она прекрасно знала, что мой палатинский слух был более чутким. Пусть она и была ведьмой, уши ее, несмотря на все тавросианские ухищрения, оставались человеческими. Однако услышанное мной было даже не звуком, а ощущением, захватившим меня, как будто я стоял на путях, кожей чувствуя приближение трамвая. Все мои мышцы напряглись в ожидании нападения, но его не последовало. Случившееся далее было куда более удивительно.
Адриан…
Я вытаращил глаза и, должно быть, что-то сказал, потому что Валка переспросила:
– Что?
Это было невероятно. Либо я сходил с ума, либо уснул.
Ты.
Ты.
Ты совсем рядом.
– Адриан! – Валка схватила меня за руку. – Что это за чертовщина?
– Вы не слышите? – Я качнулся вперед и припал на одно колено. – Не может быть…
Мы шли не туда.
Приди…
Приди!
Ее ногти впились мне в руку – боль была ощутимой даже сквозь шинель и тунику, и я поморщился.
– Чего не может быть, Марло?
Валка попробовала помочь мне встать, но тщетно.
– Голос из сна, – ответил я, пробуя подняться.
– Чего?
Я почувствовал, как ее тон снова стал резким, полным прежнего безжалостного скептицизма. Неприятия. Я даже подумал было, что сейчас она меня уронит.
– Не важно…
Слушай!
Но я не услышал, а увидел. Увидел пятно и пересечение коридоров, как будто мои глаза выпрыгнули из глазниц и поскакали в потемках по высоким залам и спустились на лифте к каменистому берегу и тьме из моих снов.
Все закончилось столь же внезапно, как началось. Я пошатнулся и упал.
– Откройте глаза! – трясла меня Валка.
Я открыл, но ничего не ответил, и она встряхнула меня снова, предупредив:
– Если будете молчать, то, клянусь предками, я хорошенько вам врежу.
Мое лицо стало твердым как камень, и я повернулся к ней:
– Если расскажу, все равно не поверите.
– А вы попробуйте.
Я встал прежде, чем она воплотила угрозу в жизнь, и оперся на стену. Голос ушел, остались лишь образы. Я вздрогнул, почувствовав, что надо мной надругались почти так же, как в тот день, когда Кхарн прислал ко мне Найю. В ум проникла чужая мысль. Я не знал, что думать и чему верить, но не заботился об этом, твердо понимая, куда должен идти.
– Мне снились сны, – начал объяснять я. – Дважды, с тех пор как мы прибыли сюда. Первый раз – когда мы спускались с орбиты, и второй – после встречи с Кхарном. Я не придавал им большого значения – мне часто снятся странные вещи, – но… – Я сбился, увидев свое отражение в глазах Валки и поняв, каким безумным, должно быть, казался. – В этих снах меня звал чей-то голос. Требовал, чтобы я слушал. Там темно… – Я почувствовал ее давление, осуждение, вспомнил, как она отчитывала меня в Калагахе, когда я рассказал о своем видении. – Не смотрите на меня так.
– Как?
– Как будто я чокнутый.
– Откуда вы знаете? Вы же от меня отвернулись.
– Мне не нужно смотреть, чтобы понять, – излишне резко ответил я и, подобно неизвестному голосу, сказал: – Слушайте. Я докажу, что не спятил.
Прицепив меч к поясу и поправив широкие лацканы шинели, я произнес:
– Я знаю, куда идти.
Глава 41Древо жизни
Дверь была там, где сказал голос. Как многое в этом удивительном саду, она была шестиугольной, напоминая портал какого-то древнего звездолета. В отличие от двери у одинокого дерева, где я увидел… то, что увидел… она открылась без возражений. Но я все равно остановился, как останавливаюсь сейчас, ведя эти записи. В жизни мы нередко попадаем в незнакомые места, где никогда не были, но при этом узнаем там каждую деталь, каждый предмет и силуэт, как будто некий эйдолон соединил разные временные отрезки, чтобы подготовить сцену, – в моем случае так и было. Вам, должно быть, кажется удивительным, что я беспрекословно принял видение за чистую монету, но мистик, побывавший в бушующем пламени и спавший с бессмертными женщинами на дне морском, знает, что все пережитое им – реально, пусть даже схоласты и считают его безумцем. Видение было даровано мне неспроста, и, не разбирая, благая или нечистая сила послала мне его, я мог лишь довериться ей. За каждой дверью, за каждым углом оказывалось то, что я ожидал увидеть. После каждой комнаты я верил все сильнее.
– Нам сюда, – сказала Валка, заглянув в окно медицинской лаборатории.
– Еще нет, – ответил я, чувствуя, что нужно спешить. – Вперед и вниз. – Я почти ощутил ее взгляд и добавил: – Доверьтесь мне.
Коридор привел нас в широкий зал с прямоугольными колоннами. Оставалось лишь пересечь его, войти еще в одну массивную дверь и спуститься на лифте на нижний уровень. Там, знал я с уверенностью самого убежденного провидца, мы должны были найти… что? Танарана? Компьютер Кхарна? Я слышал, что суперкомпьютеры работают в холоде, а в вагончике, на котором я ездил в тронный зал Кхарна, было очень холодно и темно.
– Адриан…
Что-то в голосе Валки заставило меня обернуться. В желтом освещении она выглядела очень бледной, рот был полуоткрыт и обращен к потолку. Я был так увлечен продвижением вперед, а вдобавок уже видел этот зал, что вся необычность и весь ужас этого места даже не бросились мне в глаза. Я посмотрел туда, куда смотрела Валка, и обнаружил то, что должен был обнаружить. Стеклянные, похожие на фрукты сосуды размером с саркофаг свешивались с резных арок, которые тянулись между колоннами, подобно ветвям каких-то богомерзких деревьев. Мы попали в другой сад.
– Это… – Валка потеряла дар речи.
– Дети, – с уверенностью закончил я.
Каждый ребенок был погружен в розоватую жидкость, и все они, от эмбрионов до эфебов, были с помощью трубок и электродов присоединены к неким неизвестным мне устройствам. Все дети были разными: мальчики, девочки, бледные, смуглые и бронзовокожие. Черноволосые, светловолосые, рыжие, как пламя. Среди них не было двух одинаковых, но я все равно знал, что они – это он. Сказав это, я вздрогнул, ведь копирование плоти было одной из Двенадцати скверн. Смертным грехом.
– Сагара? – спросила Валка, и меж ее бровями вновь появилась морщина. – Откуда вы знаете?
Я настолько потерялся в мыслях, блуждавших в моей голове, что не сразу ответил:
– Чувствую.
Но я не сомневался, что прав. Если легенды не врали – а они не врали, – то Кхарну Сагаре было почти пятнадцать тысяч лет. Сколько это жизней? Сколько поколений? Сколько тел он примерил? Над нами готовилось к рождению тело девочки не старше двенадцати лет. Иглы вроде тех, что торчали во мне после ограбления в начале пути на Мейдуа, виднелись у нее под кожей. Их были десятки. Они вязали мышцы, подготавливали мягкие ткани к тому дню, когда тело понадобится хозяину. У нее была такая же бронзовая кожа, как у самого Кхарна, такие же высокие скулы. Рядом мальчик помладше унаследовал крутой лоб и черные волосы Вечного, хотя кожа его была не бронзовой, а кофейного оттенка. В лицах этих детей я видел тени, эхо человека на троне и вспоминал торговцев плотью со станции «Март». Я вздрогнул. Казалось, передо мной вовсе не дети, а набор черт – генов. Разрозненные детали человека, нескладно играющие его симфонию, повторяли и изменяли мелодию столько раз, что она давным-давно потерялась в какофонии.
– Это не он, – сказала Валка. – Это его клиенты.
Я знал, что она ошибалась, но желания спорить не было. Клиентов он выращивал там, где мы уже были, рядом с комнатой с обелиском и кровоточащими статуями. Там, где были общежития и другие удобства, ведь дети вроде барона Кима и герцога Милинды получали полноценное воспитание, а не дожидались, пока их сорвут с дерева, как вишни. Подойдя к ближайшему сосуду, я взглянул в лицо бледного ребенка – еще даже не сформировавшегося младенца. Какой же он крошечный! Его глаза были большими, невидящими, похожими на желе. Но я уже разглядел в них черноту, ту самую, что и в глазах демониака Кхарна. Среди древних викторианцев, в честь которых названа моя констелляция, существовало поверье, что на сетчатке глаза отпечатывается последнее, что видел человек, и что оптограф может извлечь это изображение, чтобы прояснить обстоятельства смерти бедняги. Я задумался о том, какую картинку можно найти в глазах, которые еще ничего не видели.
Мысль была абсурдной и становилась тем абсурднее, чем сильнее я чувствовал, что нам пора двигаться дальше. Что бы со мной ни происходило – и что бы уже ни произошло, – мы по-прежнему находились в чреве дворца Вечного. Я отвлекся от изучения плода и жестом позвал Валку за собой.
Не успел я это сделать, как услышал, как низкий голос напевает:
Зыбким будет этот мост
Из песка, из песка.
Зыбким будет этот мост,
Моя леди.
Что-то странное было в этих словах, и я не сразу понял, что поют на классическом английском, древнем языке схоластов и мерикани.
– Что это? – спросила Валка.
Я не помнил, знакома ли она с этим языком, и поднес палец к губам. Затем указал в другой конец зала – за грузовой лифт размером с танк.
Сложим мост из кирпича,
Кирпича, кирпича.
Сложат мост из кирпича