– Когда-нибудь придет мой черед. Или Рена, – ответила она без страха. – Мы всем обязаны отцу и отдадим ему все без остатка. Станем его частью. Наши голоса сольются с его голосом.
– Сузу, они нас заберут? – спросил мальчик.
Я не находил слов, что было для меня непривычно и болезненно. Они знали. Знали, чем были и для чего предназначались, и их это не заботило. Я попробовал вообразить, каким было их детство, проходящее в этом дворце чудес и кошмаров. Мысленно представил бредущую в гору вереницу просителей в белых одеждах. Девы на откуп дракону. Одна за одной; змей с лицом человека продолжал пожирать себя вечно.
Сатурн пожирающий.
– Тогда хотя бы скажите, где наш друг, – попросил я.
– Не знаю ничего о твоем друге, – огрызнулась Сузуха. – Если б и знала, не сказала бы.
Калверт выпустил мощные струи пара. Не поднимаясь, гигантская тварь повернула голову-пушку к хозяйке. У отца Калверта не было лица, но в голосе слышалась злоба, которая позволяла мне представить широкие сверкающие глаза.
– Дитя мое, они могут знать, – произнес он. – О да!
– Предлагаете отправить их вниз? – спросила Сузуха.
– Вниз? – как щелчок кнута, прозвучал голос Валки.
Она повернулась к дверям, через которые, как я предполагал, мы могли пройти, и спросила:
– Туда?
Проем выглядел слишком узким для Калверта, и мы смогли бы забыть о кране и тяжелых лапах химеры.
Сузуха сделала полшага назад, потеснив брата:
– Если мы покажем… поможем найти вашего друга… вы нас отпустите? Меня и брата?
– Оставите с отцом? – добавил мальчик.
Я потерял дар речи, Валка тоже. Все это было глупо. Кто в здравом уме захочет жить – согласится жить, – зная, что рожден, чтобы умереть ради другого? Я подумал о Найе, которая не была хозяйкой собственной жизни, чья воля подчинялась желаниям ее создателей и владельцев. Эти дети были гомункулами иного сорта, преданные отцу и хозяину. Внутри у меня все застыло, холодный ветер сдул песок с давно забытого изречения.
Я услышал голос Гибсона, звучащий из воспоминания, с которым я не мог бороться: «Адриан, назови мне восемь степеней повиновения».
И я ответил, как и много лет назад.
«Повиновение из страха перед болью. Повиновение из прочих страхов. Повиновение из любви к личности иерарха. Повиновение из верности трону иерарха. Повиновение из уважения к законам, людским и божественным. Повиновение из набожности. Повиновение из сострадания. Повиновение из преданности».
«Какая из них наивысшая?»
«Повиновение из преданности, разумеется», – ответил я тогда.
Ответ был очевиден. Если ты предан человеку или идее, то можешь пожертвовать всем, чтобы защитить то, что для тебя свято. Недаром рассказывают о матерях, бросавшихся на копья врагов, чтобы спасти детей, или о людях, меняющих всю свою жизнь ради возлюбленных. Такая преданность поглощает настолько, что любые твои жертвы вовсе не кажутся таковыми.
Гибсон покачал головой: «Адриан, я просил тебя назвать не главную, а наивысшую. Преданность подразумевает привязанность и может стать порочной, если ты ей позволишь. Ты рискуешь превратиться в ее раба. Беззаветная любовь – это любовь в кандалах».
«Значит, сострадание?» – спросил я.
«Сострадание», – согласился схоласт.
Сострадание требовало, чтобы мы с Валкой оглушили этих сбитых с толку детей и, если понадобится, за шкирку вытащили из этого ужасного места и увезли прочь с Воргоссоса.
Но у нас не было ни времени, ни возможности проявлять сострадание.
– Кто может знать? – спросила Валка, не опуская пистолета, затем повторила вопрос, давая понять, что адресует его огромному Возвышенному: – Вы сказали, что они могут знать, где наш товарищ. Кто «они»?
– Братство, – ответил Калверт, и по моей коже пробежали мурашки; я отчетливо услышал рычание множества глоток во тьме. – Они знают обо всем, что здесь происходит. Здесь и снаружи, даже за самыми далекими звездами. Они служат господину. Служат ему и отвечают перед ним.
В голове раздался беззвучный шепот, и я без подсказок понял, что это послание вроде того, что посещало меня во снах, которые не были снами.
– Братство? – переспросил я.
– Демоны воды, – прошептал Калверт голосом, похожим на ударенных солнцем прорицателей, которых я часто видел на уличных углах и ступенях святилищ Капеллы. – Они были здесь еще до господина. Им известны все тайны.
Внутри меня все перевернулось.
– Это его компьютер? – спросил я, используя древнее слово. – Искусственный интеллект, управляющий базой? Тот, что он забрал у… – Я мешкал со словом «Возвышенных», но одного взгляда на кран отца Калверта с хищной клешней хватило, чтобы выбрать более нейтральные слова. – Тот, что он здесь нашел.
– Нашел? – Безглазая пушка Калверта повернулась ко мне. Казалось, на меня смотрит какое-то приспособление для уборки урожая. – Нашел их? Разве они не призвали его? Вызвали господина и его свиту из-за множества солнц, чтобы освободиться из цепей? Освободить своих детей? Потомков и последователей, растерявших былое величие?
– Не понимаю, – произнес я, не шевелясь.
По тону отца Калверта можно было представить, что он улыбается. Или ухмыляется с издевкой.
– Нет, – сказал он, – не понимаете. Но мы знаем дорогу. Дитя мое? Госпожа? – обратился он к Сузухе. – Давайте отведем злоумышленников к ним. Пускай они решают, что с ними делать.
Я многозначительно взглянул на Валку. В конце концов, мы ведь сами хотели отыскать машину Кхарна. Теперь у нас на руках были и козыри в лице детей, и наши позиции, если забыть о громадном Возвышенном, были прочны как никогда.
– Хорошо, – согласилась Сузуха.
– Пойдете с нами, – сказала Валка.
Это было утверждение. Рен прижался к сестре, поглядывая на меня точно так же, как ранее из-за дерева.
– А вы останетесь, – добавила Валка, обращаясь к химере.
Калверт пошевелился, поднялся в полный рост – в два раза выше самого высокого палатина. На высоченных сваях, служивших ему лапами, он выглядел неустойчивым.
– Я не брошу своих подопечных с какими-то злоумышленниками. Вы отправитесь к ним, и я буду вас сопровождать.
– Через эти двери? – спросил я, имея в виду кабину лифта, которую мне показало видение.
Не стоило спрашивать. Холодный пар вырвался из отверстий на спине создания, и панцирь разъединился подобно броне легионера, подобно складной картинке-головоломке или яйцу. И как из яйца, изнутри потекла густая, как слюни какого-то инопланетного чудища, слизь. Как будто бронированный суккуб, огромный металлический краб выкинул из утробы что-то бледное, покрытое прозрачной пленкой. Существо с лязгом шлепнулось на пол и, словно жеребенок, со вздохом поднялось на четыре конечности из черного металла, на вид слишком длинные и тонкие, чтобы поддерживать тело. Не считая фигуры, человеческим у существа были лишь впалая грудь и мертвенно-бледная безволосая голова. Когда-то Калверт – или то, что от него осталось, – был человеком. Теперь его руки и ноги были, как я уже сказал, из стали или какого-то похожего металла. Длинные пальцы напоминали сьельсинские и заканчивались когтями. Его походка была шаткой, бедра по-женски широкими, а под ребрами, где у людей живот и внутренности, был лишь тонкий, как и конечности, хребет.
Даже Валка смотрела на него с омерзением.
Если отца Калверта и смущала слизь на лице и груди, виду он не подавал, покачиваясь под своим крабьим корпусом и одной хилой рукой опершись на прочную лапу своего тяжелого «скафандра». От соприкосновения с воздухом гель начал мгновенно рассасываться, испаряясь и издавая слабый запах озона. С почти кошачьей ленцой Возвышенный поднес когтистые руки к лицу и погладил ладонями голову. Кожа у него была бледная, как кость, пронизанная венами, будто мраморное надгробие.
Затем существо шагнуло вперед с гироскопической грацией; его голова и грудь плавно подлетели ко мне, похожие на бюст какого-нибудь давно забытого политика. Я отступил, вновь насторожившись и приготовив меч. Об этих машинах ходило множество легенд, и я не исключал, что этот скелет мог накинуться на меня быстрее, чем я успею моргнуть.
– Ни шагу больше, – сказал я, ткнув рукоятью меча в направлении Калверта. – Меня вы, может, и достанете, но Валка вынесет вам приговор быстрее, чем вы успеете меня прикончить.
Калверт замер, изучая меня влажными – неужели просто человеческими? – глазами. Старик улыбнулся, показав зубы цвета старого молока:
– Как скажете.
Затем он исчез, просто испарился, как будто был всего-навсего голограммой. Инстинктивно я обернулся, щелкнув переключателем, чтобы активировать меч. Высшая материя заструилась, подобно ртути, засияла, как кровь под ультрафиолетом. Большим пальцем другой руки я включил щит, не сомневаясь, что в любой миг последует нападение.
С дальнего конца зала раздался ехидный смех. Калверт стоял там, в тени ближайшего к выходу дерева. Даже издалека я видел выглядывающие из-под растянутых губ зубы.
– Идемте. Идемте.
Я подобрал шинель и пошел.
Глава 43Братство
Есть тьма темнее космоса. Забытые места, где первобытная, существовавшая еще до начала времен, Тьма прячется от света и порядка первых солнц. Там Тиамат во всех ее воплощениях скрывается от Мардука, Юпитера, Иеговы и остальных властителей света и порядка, предтеч нашего божественного императора. Такая Тьма была на Се Ваттаю, в колыбели сьельсинов, и в пещерах под Воргоссосом.
Согласно учениям Капеллы, свет управляет реальностью и посредством света мы воспринимаем мироздание. Соответственно, во Тьме – которая есть отсутствие света – порядка нет. Возможно, то, что мы зовем Тьмой, – это беспорядок, воплощенный хаос, неоднородное увядание и тление энергетических волн, которые формируют мир.
В этом месте Тьма казалась чем-то бо́льшим. Текучие тени, встретившие нас внизу, куда опустился лифт, выглядели почти осязаемыми. Как будто какой-то алхимик в незапамятные времена заключил здесь некоего элементаля, некую субстанцию, существо, сотканное из теней.