– Ты был катаром, – предположил я, не вставая.
– Служил в Высокой коллегии, – ответил Калверт, извлекая из грудной клетки маленькую черную коробочку.
Я с трудом удержался, чтобы не отпрянуть. Он держал коробочку, как пистолет, как нож пыточного мастера.
– Но там мою работу не ценили, – пожаловался Калверт. – Потом я немного занимался исследованиями в Хоре Капеллы, но катаром не был.
– Убийца, – произнесла Валка. – Мясник.
– Марло, а твоя женщина с норовом. Пускай следит за языком. Я бы с удовольствием вскрыл ее ради ее милых имплантатов. – Он постучал пальцем по голове.
Я заметил, что с ним в камеру влетел синеглазый дрон, но я не мог понять, гарантирует ли присутствие Сагары нашу безопасность или, наоборот, угрожает нам. С одной стороны, он мог обуздать жестокого слугу, с другой – лишь наблюдал и не вмешивался в разговор.
– Конечно, – рассуждал Калверт, – в этих детальках наверняка хранится почти вся личность нашей крошки, и, если их выдернуть, от нее останется одна оболочка. Слюнявая кукла. – Он улыбнулся мне. – Как тебе это понравится?
– Чего тебе надо? – спросил я. – Что с нами будет?
– К сожалению, ничего…
Калверт продолжал пожирать взглядом Валку. Черные глаза делали его похожим на бешеного зверя. Я вспомнил постоянно вытаращенные глаза Найи и вздрогнул.
– Это ответ на второй вопрос, разумеется. Хозяину нужно Братство, и, раз Братство просит вас не трогать, мы не тронем. – Он открыл черную коробочку еще более черными пальцами, и в тишине раздался стон сервоприводов в его металлических руках. – Жаль. Из вас вышли бы отличные СОПы. Правда, милочка, эту ужасную татуировку пришлось бы свести.
На последних словах Калверт вытянул шею, чтобы обратиться к Валке. Он отвернулся лишь на мгновение, но я, забыв о своем положении, воспользовался этим и вскочил.
Он был почти целиком металлическим, а у меня в распоряжении были только руки.
Я вложил в апперкот всю свою массу и инерцию и врезал Калверту в челюсть. Его голова откинулась, он пошатнулся, скребя когтистыми лапами по полу. Схватился за лицо и расхохотался, потрясая головой, чтобы прийти в себя. От удара он прикусил губу, и рот его был в крови.
– Ого! Да вы оба с норовом! – воскликнул он насмешливо.
Рука химеры оказалась стремительнее, чем я мог представить. Если бы Калверт в последний момент не сдержал удар, дело закончилось бы сломанной глазницей. Вместо этого его ладонь плашмя ударила меня по лицу, и я повалился, как памятник, сброшенный в знак протеста.
– Ба! – буркнул Калверт.
Валка бросилась ко мне.
– Обычный человек! – сказал он, извлекая из коробочки какую-то ампулу, и наклонился надо мной; когтистая нога прижала к полу мою руку, когти впились в плоть. – Но сойдет.
Он согнулся, как стервятник над трупом облезлой лисицы. Я попытался вырваться, но он выстрелил вперед свободной рукой – та вытянулась почти вдвое дальше обычного – и прижал мне вторую руку.
– Даже не думай, девчонка! – рявкнул Калверт, оборачиваясь к Валке.
Распластанный на полу, я чувствовал ее волнение, видел, как напряглись ее плечи для удара.
– Хозяин требует не вредить вам, – произнес Возвышенный. – Хорошо. Пусть будет так…
Он отпустил мою руку, втянул свою обратно и взял меня за подбородок. По-прежнему удерживая другую руку ногой, он прижал ампулу к ране на моей щеке и сказал:
– К сожалению, больно не будет.
Я не мог возразить и лишь попробовал подтянуть ноги, чтобы спихнуть с себя химеру, но стальное тело Калверта весило больше, чем мог бы поднять сам Атлант. Краем глаза я видел, как белая ампула наполняется красным. Какая-то трубка качала в этот стеклянный контейнер мою кровь. Я пробовал кричать, ругаться, но стальная хватка не позволяла мне разжать челюсти, и мне оставалось лишь надувать ноздри и фыркать.
– Возможно, хозяину захочется поносить твое лицо. Заменить убитых тобой детей. А может, я заведу себе тебя в качестве питомца. Будешь обслуживать клиентов, как милашка Найя. Как тебе такое?
– Отпусти его! – потребовала Валка без капли страха в голосе.
Я попробовал повернуть к ней голову, но мог лишь смутно предполагать, где она находится.
– Теперь твоя очередь, дорогуша, – произнес Калверт, выпрямляясь.
Я заметил, как он достал из коробочки новую ампулу. Улыбнувшись во весь рот, он так и не отпустил меня. Когти на его ноге могли бы запросто отсечь мне руку, если бы Калверт захотел, поэтому я оставил попытки сопротивления. С первой дождливой ночи в Боросево я еще ни разу не чувствовал себя настолько беспомощным. Я не знал, был ли я в силах сделать хоть что-нибудь и был ли у меня выбор. Снизу я не видел лица Калверта целиком, но знал, что он упивается, разглядывая Валку, потому что тон его был игривым и непристойно шутливым.
– Ах, если бы только я по-прежнему был мужчиной, – сказал он.
– Отпусти ее! – повторил я слова Валки, но мой голос сорвался.
Калверт смерил меня уничижительным взглядом. В его черных глазах не было ничего человеческого.
– О, не дождетесь. Мне нужен полный комплект, – ответил он, подражая моей манере, и резко крутнулся.
Я не почувствовал пинка, пока не очнулся.
Очнулся я под барабанную дробь полусотни поврежденных сосудов. Голова трещала так, будто мне врезал кулачный боец с латунными кулаками. Рядом сидела Валка, протирая мне лицо тряпкой. Увидев, что я пришел в себя, она улыбнулась, но без особой радости.
– Что случилось? – спросил я.
Говорить и шевелить челюстью и языком было нестерпимо больно, и я замолчал.
Тавросианка погладила меня по голове, и я понял, что моя голова у нее на коленях.
– Он вас пнул. Нокаутировал.
– Нет, – сказал я, – это я знаю. После.
Валка без слов повернула голову, демонстрируя две окровавленные ранки, похожие на следы укусов насекомого, ровно в том месте между воротником и ухом, где останавливалось переплетение черных линий и завитков.
– Ох!
Я не хотел думать, чем нам грозило то, что образцы наших генов оказались в руках беглого исследователя Хора. Хор был источником могущества Капеллы; институт, где производили на свет вирусы и яды, которые позволяли держать под контролем все имперские системы. Хора боялись. Как один из его августейших членов, пусть и падший, очутился здесь? Я думал об этом, пока голова не начала раскалываться, и я прекратил.
– Валка, простите. Не стоило вас сюда приводить.
– Без меня вы бы сюда не добрались, – вздохнула она. – Забыли?
Пристыженный, я закрыл глаза. Смотреть на свет было больно, и я решил, что у меня сотрясение. Валку куда меньше моего беспокоили экстрасоларианские кровяные манипуляции. Ей были неведомы ужасы, которые могли сотворить с ее генами, извратив всю суть ее личности. А вот я прекрасно помнил угрозы Калверта, помнил Найю и древо жизни в зале, где мы впервые столкнулись с бывшим жрецом. Я знал.
Есть вещи хуже смерти.
Умереть нелегко.
Жить – труднее.
Еще труднее жить рабом, или кем еще они будут – те я, или части меня, или вовсе не я, – те чудовища, которых Калверт сотворит из одной капли моей крови. Они будут его рабами или рабами тех установок, которые он впишет в их геном. Как там говорило Братство? Рычаги, за которые дергают гены. Какой-то темный уголок меня увидел золотистые глаза Валки, раскрытые так же широко и глядящие безумно, как глаза Найи. Увидел мои собственные глаза. Сквозь боль я вздрогнул и, кажется, вскрикнул.
– Не стоит об этом переживать, – сказала Валка, словно прочитав мои мысли. – Все будет хорошо. Ничего с нами не случится. Этот чертов монстр способен на куда худшее, если ему позволить. Но пока мы в безопасности.
Она говорила уверенно, многозначительно, и я успокоился. Не стал спорить, пусть и по-прежнему сомневался. Я почувствовал прикосновение холодных пальцев. Ногти царапнули лицо.
– Похоже, у вас сотрясение, – предположила Валка.
Я согласно прокряхтел.
– Однако я нашла тут старую аптечку. Похоже, это место когда-то использовали как кладовую. Полезного в аптечке мало, но бинты пригодились. Он вам руку порезал.
С большим трудом я вытянул шею, чтобы взглянуть. Голова кружилась, меня чуть не вырвало. Валка накрыла меня шинелью, которую я ей одолжил. Рукав туники был разорван и перепачкан, из прорехи выглядывала серая ткань. Левое запястье. Я тихо усмехнулся и тут же пожалел об этом. Больше шрамов для этой бедной руки. Отметина от когтей Калверта вдобавок к россыпи следов от катарского разбрызгивателя и криоожогу на пальце.
– В чем дело? – спросила Валка, пытаясь удержать меня в ровном положении.
– Опять та же самая! – Я поднял преступную руку и снова рассмеялся, превозмогая боль.
Кажется, Валка улыбнулась, но крепче сжала мое плечо:
– Отдыхайте. Мы отсюда никуда не денемся.
– Холодно, – сказал я, будто вспомнив кое-что важное.
– Знаю, – ответила она, откинув голову к стене камеры. – Еще бы вам не было холодно.
– Нет, вам.
Я попытался стянуть шинель и вернуть Валке, но та сжала мою руку – гораздо нежнее, чем Калверт, – и не взяла.
– Адриан, я в порядке, – ответила она полушепотом. – Вот, выпейте воды.
Глава 46Затянувшийся холод
Пинок Калверта повредил не только мою голову, но и мое восприятие времени. Я много спал, Валка почти не отходила от меня. Мы мало разговаривали, но, когда я преодолевал туман и возвращался в сознание, я нередко слышал, как она поет. Слова были на неизвестном мне диалекте пантайского и звучали возбужденно, сердито: это был звук бурной юности, выдубленной опытом до мягкости старой кожи. Думаю, Валка не знала, что я ее слышу. Если бы знала, то сгорела бы со стыда.
Шли дни; мы все так же утоляли голод батончиками с ароматизатором корицы, а жажду – маслянистой водой. Время текло и переливалось, как ручей через камни, боль в голове понемногу утихла, а зрение вновь обрело четкость. Без терминала, карандашей и дневника я проводил время, разглядывая найденную в кармане скорлупу. Я крутил ее перед светом, любовался ее сиянием. В нем не было искажений, бликов, а цвет был столь чистым, что заставлял исчезать даже щербины и неровности сломанных краев. Мой мозг постоянно рвался на нее посмотреть, как будто она была замочной скважиной самого восприятия, чем-то непостижимым для разума.