Что касается России, фон Крозиг расценивал добровольческие дивизии под командованием русского генерала Власова (взятого в плен и использованного немцами для формирования антирусских боевых соединений) как «одну из самых сильных козырных карт, которые у нас пока есть в нашей колоде, не столько в плане их военной мощи, сколько из-за пропагандистского влияния, которое они, вероятно, могут оказывать на русского солдата, особенно в случае военных неудач большевиков. Русские уже устали от войны; если нельзя будет гарантировать быстрого победоносного завершения войны и беспрепятственного грабежа и насилия, то брошенный в русские массы магический лозунг „Мир“, весьма возможно, станет трубой, под чьим ревом рухнет советский Иерихон…».
Если такому суждено случиться, продолжал он, Германии надо решиться на то, к чему он призывал многие годы, — делать различие между большевизмом и русскими, отменить дискриминационную «восточную бирку» и четко провозгласить свое отношение к будущей небольшевистской России. Еще в 1942 г., например, Шверин фон Крозиг в письме Герингу предложил ведение гибкой политики в отношении различных этнических групп в Советской России; в письме Риббентропу 9 декабря 1943 г. он требовал соблюдать различие между большевизмом и Россией и чтобы эта политика была последовательной. Но его призывы, как и попытки некоторых кругов в министерстве иностранных дел, а также в вермахте остались бесплодными, их самым беспощадным образом пресекли люди вроде Эриха Коха, а также чиновники министерства по делам оккупированных территорий Востока. Хотя ответом на предыдущие инициативы Шверина фон Крозига было либо молчание, либо пустые отговорки, поскольку никто из партийных бонз никогда не воспринимал их всерьез, тем не менее весной 1945 г. он продолжал настаивать на выработке более четкого определения германской внешней политики и на поисках любого удобного случая, как бы мал он ни был: «Ялта показала нам, какого рода Европу намереваются установить Британия, Америка и Россия, и мы должны перейти в контратаку. Недостаточно оставаться в обороне в вопросах политики и всего лишь осуждать хаос, в который будет погружена Европа, — это надо делать, но этого недостаточно; нам надо показать миру значительно более четко, чем делалось до сих пор, какой мы видим будущую Европу. Если говорить о наших отношениях с националистической Россией, то нельзя бояться, как бы человек вроде генерала Власова не стал сверхсильным и тем самым опасным для нас. Из-за подобных страхов мы уже растратили зря потенциал лучших французов и помощь, которую они могли бы нам оказать, — например, мы потеряли впустую такого человека, как Дорио; и поэтому мы сами отчасти виновны в трагедии Запада…» Говоря о США и Британии, Шверин фон Крозиг заявлял, что пленные офицеры, «которые безупречно вели себя по отношению к нам, должны быть отпущены». Они уже утратили веру в политическую линию, проводимую их собственными государственными деятелями, и должны понимать смертельную опасность для их собственных стран, которым грозит большевистский хаос в Европе; а посему он бы «отправил их во вражеские лагеря как троянских коней, наполненных опасными идеями…».
Однако этим внезапно активизировавшийся Шверин фон Крозиг не ограничился. Он подготовил анализ англо-германских отношений и виновности Англии, что вызвало возражения у Шелленберга и Гиммлера, с которыми он уже в течение многих лет ожесточенно спорил по вопросу о пограничной службе. Шверин фон Крозиг считал, что они оба согласны с ним в его требованиях более активной политики. Однако амбициозный молодой Шелленберг (ему было только 35) не видел перспектив в этом плане, и «не потому, что их не было, но потому что невежественный Риббентроп саботировал любые инициативы, которые не исходили от него, — а те, что подавал он, были бесполезными. Кроме того, нам еще нужно втолковать нашим вождям, что им также придется принести жертвы».
Потом Шелленберг принялся нападать на политику рейха в отношении евреев, утверждая, что «поступать с народом так, как мы поступали с евреями, можно лишь, если этот народ находится под нашей пятой; но в то время, как под нашей властью одна треть евреев, а остальные живут за пределами нашей сферы влияния, наши действия в отношении евреев были хуже, чем просто преступление, это было безрассудство».
Кроме всего прочего, переговоры осложнял и «персональный вопрос», лидеры режима были прокляты за рубежом. Чтобы обелить рейхсфюрера СС в глазах мира, была организована кампания в зарубежной печати, целью которой было убедить общественность в том, что многие из преступлений, в которых обвиняется Гиммлер, могли быть совершены от его имени, но не были делом его рук.
На встрече Гиммлер добавил к списку лиц, с которыми можно было бы искать контакты, короля Швеции, а также уничижительно отозвался о Риббентропе и заявил, что вряд ли вражеский альянс расколется сам по себе; однако в конечном счете ударился в мистику. Говоря о возможностях достижения понимания с Англией — о трудностях чего он был полностью в курсе дела, Шверин фон Крозиг утверждал, что Германия должна согласиться не только на территориальные жертвы, но и на определенные внутренние перемены. Он намекнул на восстановление института президента рейха и отмену однопартийной системы. В этом плане ход его мыслей был параллелен взглядам Зельдте, с которым он уже обсуждал эти вопросы.
В самых высоких партийных и правительственных кругах процветали интриги, обрели питательную почву самые нелепые надежды и вынашивались нереализуемые планы. Тем временем, однако, оказалось успешным другое предприятие — и так произошло, потому что его конечным результатом было действие, но не на политическом, а на военном уровне. Несколько месяцев генерал СС Карл Фридрих Вольф пытался установить контакт с западными союзниками. В марте 1945 г. в Цюрихе состоялась его встреча с Алленом Даллесом, и после одной или двух новых встреч, 29 апреля в штабе фельдмаршала Александера в Неаполе было подписано соглашение о капитуляции немецких войск в Италии; оно вступило в силу в полдень 2 мая.
Какова же была позиция Гитлера в отношении всего этого спектра действий, варьировавших от робких надежд и попыток что-то исправить до сдачи в плен в последний момент? Он, должно быть, задолго до этого осознал безвыходность ситуации. Письма от фельдмаршала Роммеля и фон Клюге, меморандум Шпеера и ежедневные доклады о положении дел не оставляли места для сомнений в том, что война как в военном плане, так и экономически была проиграна. Тем не менее Гитлер запретил всякие разговоры о ее прекращении. Он засел в своем бункере под рейхсканцелярией, почти не выбираясь оттуда, и выходил на связь с внешним миром только по радио, телефону да еще с людьми по тщательно контролируемому списку; любому «пораженцу» он грозил смертной казнью. Во всяком докладе о поражениях на фронте фюреру мерещился «генеральский» заговор. В конце января генерал-полковник Гудериан, предпоследний армейский начальник Генерального штаба сухопутных войск, посетил Риббентропа и попросил его принять немедленные меры для завершения войны либо на Востоке, либо на Западе. Риббентроп разговаривать с фюрером отказался, но был ошеломлен, когда Гудериан сказал, что русские могут появиться в Берлине через четыре недели. На военном совещании вскоре после этого Гитлер заявил: «Если начальник Генштаба выдает информацию министру иностранных дел, он виновен в предательстве».
То же самое он высказал и Шпееру. Поэтому согласие фюрера на то, чтобы Риббентроп и Вольф прозондировали Запад, нельзя воспринимать как проявление какого-то желания покончить с войной. Он соглашался на это в надежде на развал вражеской коалиции и при этом колебался, не испытывая внутренней уверенности. В начале года фюрер заявил Риббентропу: «Ничего из этого не выйдет, но если вы настаиваете, можете попробовать». Когда министр иностранных дел 23 апреля задал ему вопрос, что делать в случае капитуляции, Гитлер был еще уклончивей; все, что он сказал, — это «Постарайтесь остаться в хороших отношениях с Британией».
В тот же день Гитлер сказал фельдмаршалу Кейтелю, что какое-то время вел переговоры с Англией через Италию и что вызвал Риббентропа для обсуждения последующих шагов. На самом деле, однако, единственный шаг в этой области был предпринят 23 апреля — и это сделал Шпеер; он призвал Гитлера послать во Францию неких чехословацких промышленников «для того, чтобы, используя их связи с Америкой, они могли вести переговоры ради спасения Чехословакии от большевиков». Инициатива на этот счет исходила от Франка, который планировал передачу власти национальному антикоммунистическому правительству в Праге, а сам собирался уйти на запад или северо-запад, эвакуировав немецкую администрацию, войска и немецкое этническое меньшинство. Все эти планы, однако, закончились ничем из-за быстроты наступления русских, а также из-за того, что по приказу Эйзенхауэра американцы остановились на линии Будвайз (Ческе-Будеёвице) — Пльзень — Карлсбад (Карлови-Вари).
Таким образом, в завершающие месяцы войны главной целью Гитлера было сохранять каналы связи с противником в надежде, что подтачиваемая противоречиями союзная коалиция развалится на части. Заведомо обреченное на неудачу, наступление в Арденнах стало последней попыткой расколоть фронт стратегического окружения Германии и перехватить инициативу, утраченную с 1942 г. А после этого диктатор просто цеплялся за надежду на чудо. Германия должна держаться любой ценой. Необходимо сражаться до последнего человека и до последнего патрона и всеми мерами, вплоть до самых жестоких, поддерживать моральный дух в войсках и пресекать ослабление воли к сопротивлению. Обладая сверхъестественной силой воли, Гитлер вынуждал свое окружение подчиняться, даже в конце войны, когда физически он был просто развалиной, заставляя их действовать все более жестоко, издавая все более непреклонные приказы.
В случае неожиданного захвата врагом тех или иных районов партийные руководители должны были вступать в вермахт, чтобы избежать ареста союзниками и, таким образом, продолжать оказывать влияние на события. В качестве ответной меры на действия противника германская пропаганда сосредоточилась на военных преступлениях союзников. Предполагалось составить перечень «всех вражеских военных преступников, ответственных за преступления против немецких военнослужащих и их союзников, в том числе находящихся во вражеском плену, и также против немецких и союзных гражданских лиц».