Три сословия
Жорж Дюби замечательно описал, опираясь на исследования лучших историков, далекое происхождение и развитие схемы трех сословий параллельно тому, что он называет «представлением о феодализме». Не стоит на этом больше останавливаться1[647]. Запомним лишь, что двойная схема, которая до 1000 года существовала в умах ученых, уже давно различала две категории людей (ordinēs): первая состоит из священнослужителей (clerid), а вторая — из мирян (laid). Здесь речь идет о различии, установленном на принципе ритуальной чистоты, морального достоинства и на обязательствах, которые из этого вытекают. -Священнослужители, преданные культу Бога, должны отказаться от земных возможностей и стремиться к мыслям духовным, отречься от супружеских уз, желаний плоти, кровосмешения, от богатств этого мира, от соблазна земной славы ради того, чтобы своими действиями и чистыми молитвами способствовать установлению царства Божьего. Эти предписания, которые, особенно с V века, сопровождают развитие сакраментализма в Церкви, отражают разрыв, который в лоне Церкви отделяет отныне духовенство от толпы верующих. От первых следует ожидать поведения более «священного», чем от вторых; вправе требовать от них больше, ведь они будут вознаграждены
в большей степени, чем остальные, и их спасение им более обеспечено, если, выбрав царский, апостолический путь, они смогут уберечь себя от грязи этого мира. Результатом этого является установление иерархии ритуальной, моральной и религиозной чистоты, которая внутри сословий располагает монахов и монахинь над белым духовенством, а воздерживающихся и вдов над женатыми мужчинами и замужними женщинами.
За несколько лет до года 1000 Аббон Флерийский разделает человечество на две категории, на священников и мирян, но вводит в содержание последних новое отличие, делая упор на функцию, а не только на природу, когда он описывает гармоничное общество, которое будет существовать, если каждый будет выполнять свою миссию на том месте, куда Бог его определил; вот что он говорит по поводу второй категории, о мирянах:
«По поводу категории людей — я говорю о мирянах — нужно, прежде всего, сказать, что крестьяне (agricolae) отличаются от воинов (agonistae): крестьяне потеют на пахоте и на разных иных сельских работах; воины, довольствуясь военным жалованьем (stipendiis militia), не нападают друг на друга даже в лоне своей матери (Церкви, христианства), но сражаются против врагов святой Церкви Бога»2[648].
Эта классификация, созданная в общих чертах в Оксерской школе за век до этого, предвосхищает ту, которая к 1030 году будет более четко сформулирована Герардом Камбрейским и Адальбероном Ланским и взята на вооружение век спустя большинством авторов, размышлявших об «устроении мира»3[649]. В 1000 году, однако, это нереально. Не только из-за междоусобных войн, которые сталкивают вооруженные войска соперничающих сеньоров, но, прежде всего, из-за грабежей, которым предаются воины того времени (les milites, которых не можем еще к этому времени перевести как «рыцарь»), Аббон Флерийский, как и за век до него другой Аббон, Сен-Жерменский, разоблачает это невыносимое поведение milites, которые осмеливаются обворовывать церкви, а потом совершать приношения Богу, состоящие из того, что они украли. Не удивительно, особенно с тех пор как язычники взяли верх над христианами! Это настоящее Божье наказание за их грехи4[650].
Чтобы попытаться ограничить эти поборы в ущерб церквам и монастырям, Церковь в конце X века пытается установить мир Божий. Прежде всего, речь идет о том, чтобы получить с правителей и сеньоров (и от воинов, которыми они командуют) обязательство не нападать, не убивать, не забирать, не требовать выкуп у inermes (безоружных), то есть у людей, которые не занимаются воинским ремеслом: монахов, священников, служащих любого ранга, женщин, детей, пилигримов, крестьян и торговцев5[651]. Немного позже, в начале XI века, Церковь пытается ограничить, на этот раз во времени, военные грабежи, запрещая использование оружия в определенные периоды недели или года, в пятницу в память о страсти Христа, в субботу в память о его пребывании в гробнице во время субботнего отдыха, в воскресенье в память о его воскрешении, а также во время главных литургических периодов и праздников знаменитых святых. Делая это, она совершает попытку создания в военном мире феодального беспорядка (неоспоримого, даже если его не преувеличивать) некоторых зачатков порядка и мира.
Чтобы заставить уважать такие предписания, Церковь пользуется отлучением от церкви и запретом, ощутимыми угрозами. Во времена, когда таинства занимают такое значимое место в «экономике спасения», а умереть без их причащения и быть похороненным не по-христиански означает навлечь на виновного вечные мучения, это имеет воздействие. Однако этих мер недостаточно. Сегодня часто приходится слушать суждение по поводу преступности: предупредить лучше, чем наказать. И чтобы достичь этой цели, необходимо изменить мировоззрение, что предполагает более деликатную, длительную, многообразную и упорную работу. Формирование рыцарского идеала является результатом этого медленного и терпеливого усилия.
Сословие milites
Первая фундаментальная часть этой попытки состоит в установлении законного характера военного ремесла, признания в определенных условиях его достоинства. Для этого следует сначала различить, в светском мире, как это сделал Аббон Флерийский, тех, кто сражается, и тех, кто работает, пашет, потеет со сгорбленной спиной, обрабатывая землю. Это различие будет осуществлено на основе признанных обязанностей, которые никто не должен узурпировать. Каждый должен оставаться на своем месте, на своем уровне, установленном Богом. Итак, приверженцы мира Божьего, по большей части монахи, пытаются вмешаться своими публичными собраниями и торжественными клятвами, которые milites должны произносить на реликвиях святых, в политическую и военную сферы деятельности. Адальберон и Герард Камбрейский около 1025 года заявляют, что это не монахи, а король, просвещенный епископами, должен заставить соблюдать мир, «сдерживать» военных, дабы они не злоупотребляли своим оружием, а, наоборот, выполняли функцию защитников:
«В действительности существует два вождя: король и император, и под их руководством государство остается устойчивым. Существуют другие, которых не сдерживает ни одна власть, если они избегают преступления, которые подавляют королевским скипетром: это воители, защитники церкви. Они защищают больших и маленьких, они защищают весь мир и себя в равной степени»6[652].
Это не мешает, они также признают по своей трифункциональной схеме существование в старом «ordo» мирян отдельной категории воинов (ordo militum), отличной от пахарей:
«Божий дом триедин, хотя кажется единым. Здесь внизу одни молятся, другие работают, третьи сражаются. Все трое составляют единое целое и нераздельны; также работа двух зависит от службы одного, каждый, в свою очередь, приносит всем облегчение. Она проста, эта тройная связь»7[653].
В эпоху Адальберона эта программа, державшаяся на королевской власти, призванной обеспечивать мир, порядок и дисциплину в беспокойных отрядах воинов, была нереалистична. Это было время, когда сеньоры, избавляясь иногда от власти даже самых близких графов, навязывали окрестным крестьянам свое социальное и экономическое господство, устанавливали свой порядок (или беспорядок) в шателенствах, опираясь на свои замки и на своих milites, и до сих пор им удавалось пресечь слабые попытки к автономии последних; некоторым удается избежать этого доминирования, и они сами становятся разбойниками или ворами. Предписаниям Божьего мира удается с большим трудом, в течение всего XI века, ограничить все эти преступления: они хотя бы заслуживают уважения за установления правил поведения, в основном негативных (не нападать на безоружных людей, не обкрадывать церкви, не сжигать «бесплатно» дома и мельницы, не вымогать, а довольствоваться своим жалованьем и т. д.). Эти правила образуют первые, рудиментарные элементы далекой будущей рыцарской этики. Ее продолжение не сможет появиться раньше того времени, пока королевской власти как во Франции, так и в Англии не удастся заново утвердиться, подчинив себе этих «феодальных» сеньоров. Это была эпоха Генриха II и Людовика VII, Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце.
Постоянное обсуждение вопроса о мире на протяжении всего XI века показывает, что эти правила не эффективны. Клермонский собор в 1095 году является этому доказательством. Провозгласив крестовый поход, папа Урбан II стремился обратить вовне, за пределы христианского мира жестокость рыцарей-разбойников, направить их против турок-сельджуков, которые стали хозяевами Иерусалима. Итак, Клермон — это, прежде всего, мирный собор, предназначенный, как и все предыдущие, для поиска средств обеспечить на христианском Западе мир, потревоженный milites, которых тогда уже можно назвать рыцарями. Проповедь крестового похода, конечно, не является циничным выражением решения понтифика очистить Запад от его самых беспокойных элементов. Те, кто был крестоносцем, были людьми набожными, даже если (к счастью!) их грубая и жестокая форма набожности нас немного шокирует сегодня. Набожность и покаяние тоже могут тронуть самые черствые сердца. Нельзя относить без оговорок ко всем крестоносцам утверждение Бернарда Клервоского, касающееся создания ордена тамплиеров, этих постоянных крестоносцев, которых он приветствует в недвусмысленных выражениях:
«Для предела удовольствия и успеха в этой толпе, отправляющейся в Иерусалим, относительно мало кто не был преступником или нечестивцем, похитителем или святотатцем, убийцей, клятвопреступником или изменником. Их поступок вызывает двойную радость, которая соответствует двойному преимуществу: их близкие счастливы, видя, как они уходят, так же как и счастливы те, кто видит их, идущими на помощь»8[654].
Остается не менее правдивым и то, что в рамках, одного собора Урбан II противопоставил два вида сражения: одно, смертельное для души, взращенное в христианском мире, точнее, в Церкви, настраивает одних рыцарей против других и ведет их к разрушению, к вечной гибели; второе, благотворное, толкает тех же рыцарей на вооруженное отвоевание Гроба Господня, и, наоборот, принесет им духовную вознаграждение, так как это отвоевание заменяет в другой форме покаяние, и приводит даже к отпущению покаянных грехов. Эта форма войны может даже им обеспечить, если они погибнут в таком священном сражении,, пальмовую ветвь мучеников9[655]. Что бы об этом ни сказали, воля папы заключается в том, чтобы вывести войну наружу, на землю «неверных», и преобразить рыцарей, до сих пор бывших зачинщиками беспорядков на христианском Западе, в воинов Христовых, освобождающих его наследие.
Конечно, нет точной гарантии, что выступление крестоносцев в поход способствовало возрастанию безопасности на Западе. Обратное кажется даже более вероятным; это было бы возможным лишь, если бы в поход отправились только самые грешные и разбойные из рыцарей. По меньшей мере, это было бы одним из намерений папы, и возможно это было причиной, которая заставила его отправить их в крестовый поход в качестве замены покаянию.
Мы доходим здесь до точки достижения чего-то конкретного в формировании будущей этики рыцарства — до определения миссии, которую иногда считали основной, до защиты христианства и, в частности, Святых мест. Ричард Львиное Сердце, век спустя, унаследует эту достаточно разработанную модель видения «внешней» миссии рыцарства. Она, конечно, весьма масштабна, но никогда не являлась, несмотря на попытки Церкви, основным заданием рыцарства10[656]. Иными словами (и Урбан II настаивает на этом), крестоносцы призваны бросить militia мира (которая, говорит он, играя древними словами, является злом, malitia), чтобы стать воинами Христовыми. Сама формулировка его призыва хорошо демонстрирует, что понятия «рыцарство» и «крестовый поход» — понятия довольно отдаленные, даже противоположные.
Рауль Канский еще лучше свидетельствует об этом, описывая своего героя, будущего крестоносца Танкреда, разрывавшегося между двумя противоположными идеалами — идеалом Евангелия, проповедовавшего любовь и мир, велящего не мстить, не сопротивляться плохому, подставить правую щеку, если вас ударили по левой, предложить также свою тунику тем, кто захотел взять плащ, велящего milites довольствоваться своим жалованьем, не воровать, не вымогать и не требовать выкуп, и идеалу рыцарства (militia), чьи заповеди, наоборот, толкают на месть или даже нападение, на добычу трофеев, на требование выкупа, на то, чтобы забрать и тунику и плащ. Послание понтифика, пишет он, освободило Танкреда от внутреннего конфликта, показав ему, что можно примирить эти два идеала, действуя отныне с оружием в руках в лоне войска Христа, армии крестоносцев, священной даже из-за цели своего сражения, освобождая Гроб Господень11[657].
Крестовый поход, никто в этом сегодня не сомневается, является выражением попытки папства массово заставить служить рыцарство Церкви во «внешнем» предприятии, чего не было раньше12[658]. Она в равной степени пыталась разными способами использовать внутри христианства сословие воинов, представляя в выгодном свете свою функцию.
Церковь и рыцарство до XII века
Чтобы защитить себя от рыцарей-разбойников, или, проще говоря, врагов предписаний мира Божьего, Церкви XI века было недостаточно. Церковные организации, чтобы обеспечить себе защиту, прибегали к двум средствам.
Первое заключалось в прямой вербовке воинов, сражающихся под знаменем их святого покровителя. Крупные монастыри и епископства с X века также имеют своих milites13[659]. Церковь Святого Петра в Риме, в частности, вербует таких воинов в понтификат Григория VII уже во второй половине XI столетия14[660]. Другой способ заключается в передаче защитной функции мирскому сеньору, защитнику (advocatus), миссия которого состоит в том, чтобы в обмен на вознаграждение обеспечить со своими войсками защиту аббатства или церкви, которую ему вверили. Вербовка таких защитников церкви приводит в XI веке к церемониям инвеституры, имитирующим одновременно церемонии принесения вассальной клятвы и ритуалы коронации. Поскольку земли, блага и люди, которые надлежало защищать (от других milites), принадлежали церквам, настоящим церковным сеньориям, вполне естественно, что эти церемонии инвеституры проходили в церкви, и руководил ими какой-нибудь священник, и акцент ставится на высокоморальном характере выполняемой миссии — защита церквей, монахов
и священников, также безоружного населения, крестьян, женщин, сирот, живущих на этих землях.
Такая миссия с давних времен вменялась королям, которых во время церемоний посвящения и коронации в литургических благословениях призывали выполнить этот долг защиты церквей и населения страны, которую Бог вверил правлению пришедшего на трон государя. Более полное изучение этих ритуалов инвеституры защитника церквей, ритуала Камбре (XI век) показывает, что большинство используемых по этому случаю формул благословения были заимствованы из литургий коронаций западнофранкских королей и, естественно, выражают обязанность монарха. Таким способом Церковь переносит на защитников, которых она вербует, старую королевскую этику15[661].
Этот пункт имеет первостепенную важность для нашего случая. Эти ритуалы на самом деле представляют «промежуточное звено» между литургиями королевского миропомазания и посвящением в рыцари, первые свидетельства которого появились в конце XII века, даже в эпоху правления Ричарда Львиное Сердце. Произносимые по этому случаю молитвы во время торжественной передачи рыцарям их разнообразного оружия заимствованы из ритуалов благословения королей, а затем и других правителей во время их коронации и миропомазания с предшествующим ритуалом выборов кандидата. Церковь призывала тех, на кого, по ее мнению, Господь возложил обязанность править людьми, царствовать следуя велениям закона и интересов веры. Используя те же формулы, очевидно, весьма богатые на этические элементы, что и для благословения рыцарей во время их посвящения, становившегося все более торжественным в течение XII века, Церковь пытается на этот раз переложить на рыцарей целиком эту когда-то королевскую функцию, эту миссию защиты страны, Церкви и слабых16[662].
Этика и функция рыцарства в эпоху Ричарда
Возрастающий аристократизм рыцарства во второй половине XII века и разработка Церковью дидактических трудов, восхваляющих идентичные ценности и идеал, потребовали расширить осознание функции и миссии, возложенной на рыцарство17[663].
Схема трех сословий, несколько подзабытая со времен Адальберона, всплывает на поверхность в работах некоторых моралистов, и можно увидеть появление, главным образом в империи Плантагенетов, отражения, более близкого к теме рыцарства и его роли в обществе.
Иоанна Солсберийского можно рассматривать по этому поводу как главного, первого из этих теоретиков18[664]. В его «Поликратике», написанном в 1159 году, он устанавливает принципы, по которым мужчина становится законным рыцарем. Он должен быть выбран государем на основе физических и моральных данных (сила тела и характера, смелость, верность и т. д.) и должен принести воинскую клятву, согласно которой он обязуется подчиняться правителю, быть ему верным, храбро сражаться по его приказу, но оставаться солидарным со своими товарищами. Вот основные качества воителей по классической, навеянной произведениями Фронтина и Вегеция, формулировке поведенческого кодекса, принятого всей армией. Рыцари, говорит он, это «вооруженные руки принца» на службе у него, чтобы обеспечивать порядок внутри и безопасность страны от врагов снаружи. Работая в эпоху, когда возник конфликт между Генрихом II и Томасом Бекетом, канцлером Англии (которому он посвятил свою книгу), Иоанн Солсберийский, будучи хорошим священнослужителем, подчеркивает, что короли и прочие правители должны, очевидно, сами править по предписаниям Церкви, обученные и направляемые епископами. Они всего лишь хранители публичной власти, дарованной Богом, так как он один располагает настоящей властью. Вот почему, как только они перестают следовать отмеченному Царем Небесным пути и слишком откровенно отклоняются от него, эти земные государи, сначала законные, перестают ими быть и становятся тиранами; законом может быть разрешено их убить. Эта очень оригинальная доктрина тирании приводит к государственной и клерикальной (но не мирской) концепции власти государя.
Перейдя затем к воинам, Иоанн Солсберийский применяет тот же принцип: milites служат Богу, полностью подчиняясь правителю, который является образом Бога, пока остается ему верен19[665]. Так же как король пользуется отныне властью, данной Богом, получая меч из рук церковнослужителей (очевидный намек на церемонию коронации20[666]), так же новые milites, после того как приняли воинский пояс (cingulum militae), знак их новой военной функции на службе того, что можно было назвать государством, отправляются в церковь, где на алтаре лежит меч, который будет им передан как символ этой должности21[667]. Получив ее, рыцарь должен понять природу своего задания: защищать слабых и главным образом Церковь от распространителей зла:
«Обязанность рыцарства состоит в защите Церкви, битве с вероломством, уважении духовенства, охране бедных от несправедливости и обеспечении мира в стране и — как учит этому клятва — в пролитии крови за своих братьев, а если нужно, то и отдаче жизни за них»22[668].
Однако Иоанн Солсберийский утверждает, что в его эпоху еще очень многие рыцари восставали против церкви, грабили их, нарушали внутренний порядок христианства. Они забывают, говорит он, о том, что должны служить Церкви, даже если они не давали специальной клятвы, предписывающей им эту обязанность: на самом деле, меч, предварительно положенный на алтарь, должен быть для них символом обязательного послушания Богу и Церкви через послушание государю, который их избрал.
Действующим в рамках этой двойной верности рыцарям обещано спасение души. Иоанн Солсберийский идет еще дальше: если их государь верен (но не им об этом судить), рыцари через него служат Богу и таким образом становятся «святыми»23[669]. Здесь мы видим очень четкое и сильное выражение благословения рыцарства на исполнение своей функции на государственной службе, даже если речь идет о государстве, представленном как община, скорее как географическая и человеческая единица, нежели политическая, управляемая государем, ведомым Богом и наученным церковными властями. Сакрализация «мирского» рыцарства, как королей и правителей, не менее очевидна.
Несколько лет спустя, в 1176 году, Этьен де Фужер, епископ Реннский, напишет на старофранцузском одно из первых «сословий мира», используя традиционную трифункциональную схему24[670]. Как и Иоанн Солсберийский, он подчиняет общество Церкви, заданием епископов которой является управление государями, сопротивление им, если они станут тиранами25[671]. Задача королей заключается в том, чтобы показать пример добродетели, дабы царили мир и справедливость; так внутренние сословия смогут выполнить эту миссию кормилицы и защитницы. Этьен де Фужер в трехстишии обобщает функции трех сословий:
«Священник должен молиться, рыцарь должен защищать и прославлять, а крестьянин должен работать»26[672].
Рыцарство приписало себе возвышенную роль. Как каждый моралист, Этьен де Фужер подчеркивает одновременно древность и благородство этого сословия, а также нынешний моральный упадок, на который повлияли мирские нравы:
«Высоким сословием было рыцарство,
Но в этом и трагедия.
Слишком любят танцевать и развлекаться»27[673].
Рыцарь, отмечает Этьен де Фужер, должен быть свободным, рожденным от свободной матери28[674], перед тем как обрести «сословие»; конечно, слово ordo, на латинском, как и на старофранцузском, обозначает как состояние, так и статус29[675]. Для рыцарей это вопрос о сословии, в которое они попадают посредством церемонии посвящения. Это метка об их вхождении в должность, предполагающую использование меча, чтобы карать преступников и таким образом обеспечивать мир и правосудие:
«Меч дан рыцарям,
Которым караются негодяи,
Которые причинили несчастье работающим»30[676].
Здесь рыцари — помощники государей. Сами они служат Богу не напрямую и могут обеспечить себе спасение, если они верны и не совершают предательства:
«Можно спастись в своем сословии, если нет угрызений совести»31[677].
Чтобы подчеркнуть обязательное подчинение рыцаря Церкви, Этьен де Фужер намекает на меч, взятый с алтаря во время посвящения в рыцари. Для него это возможность изложить в краткой форме миссию рыцаря, функцию, которую он будет выполнять при жизни:
«С алтаря меч нужно взять,
Чтобы людей Христа защищать,
И на алтарь вернуть этот меч, Когда уходишь в мир иной»32[678].
Общий взгляд, который выражает поэт-епископ из Ренна, в глубине очень близок видению Иоанна Солсберийского. Как епископ, глава Церкви, он пытается представить современное христианское общество как единое тело, управляемое государями, располагающими воинской силой, но в первую очередь управляемое духовенством. Конечно, рыцари избраны правителями, которым они служат, но у них также есть обязанность перед Церковью.
Петр Блуаский, современник Ричарда и близкий двору Плантагенетов, вдохновляется работами Иоанна Солсберийский, учеником которого он являлся, также обличает исчезновение военной дисциплины и «неблагородное» поведение многих рыцарей, которые соперничают в гордыне (superbia), не перестают поносить сословие духовенства и глумиться над Церковью. Когда-то, говорит он, новые рыцари клялись, что не сбегут на поле боя, предпочтут общий интерес личной жизни; сегодня они получают свой меч с алтаря, признавая этим ритуалом, что они сыны Церкви и что им надо почитать духовенство,» защищать бедных, наказывать преступников и обеспечивать свободу родины. Но в действительности они делают все наоборот33[679]. Кроме того, здесь еще, как мы видим, глобальная миссия рыцарства соотносится с символикой, связанной с посвящением в рыцари, — посвящением, о котором больше ничего не говорится34[680].
Гелинанд из Фруамона, сначала бывший трувером при дворе Филиппа Августа, уходит из мирской жизни в 1182 года, чтобы стать цистерцианским монахом во Фруамоне. Иногда он повторяет слово в слово Иоанна Солсберийского, чтобы описать рыцарскую миссию и их этику35[681]. Он тоже утверждает моральные обязательства рыцарей перед Церковью, по причине того, что они получили мечи с алтаря. Он впервые упоминает о существовании «в некоторых регионах» ночного бдения накануне серьезного испытания. В церкви, накануне посвящения, будущий рыцарь должен простоять всю ночь, читая молитвы36[682]. Это упоминание свидетельствует о четком усилении религиозного характера церемонии в регионах, где укоренилась эта традиция, хотя Гелинанд не дает больше указаний ни мест, ни случаев этого ритуала.
Таково в общих чертах содержание дидактических документов церковного происхождения, касающихся рыцарства и его функции, которые Ричард мог знать прямо или косвенно благодаря цитатам или устному пересказу. Это, в частности, относится к произведениям, авторы которых были из семей, близких двору Генриха II, т. е. родственниками Алиеноры. Выше уже упоминалась его встреча с Иоахимом Флорским, и спор, который произошел между ними касательно конца света, что Ричард, каким бы светским он ни был, интересовался некоторыми пунктами духовного воспитания. В частности, он мог справиться о манере, в которой моралисты и теологи его времени рассматривали функции правителей и их воинов. Еще более вероятно, что Ричард черпал в литературе на романском языке, а не в латинских произведениях священнослужителей, свою собственную концепцию рыцарства.
Мирской и литературный образ рыцарства
В ту же эпоху и с большим радиусом распространения песни о деяниях и романы рисуют образ рыцарства, более «светский», благородный и почетный сам по себе. Рыцарь является главным героем всех литературных произведений XII века с момента появления самых первых песен о деяниях.
Можно ли там найти выражение реального сознания существования рыцарства как сословия, как это можно найти в документах церковного происхождения? Еще нет, по крайней мере, в песнях о деяниях. Выражение ordene de chevalerie (рыцарское сословие) фигурирует там скорее как исключение (только два случая на весь огромный корпус произведений, включающий большую часть эпопеи вплоть до смерти Ричарда) и абсолютно не означает то, что позже назовут «орденом рыцарства». В «Монашестве Гийома» это выражение применяется к двум военно-монашеским орденам, тамплиеров и госпитальеров37[683]. В «Aspremont», случае единственном и позднем, оно ссылается на вхождение в орден рыцарей, отмеченном передачей меча, но эти слова произнесены мусульманским воином, вспомнившим момент, когда он «получил рыцарство», и, очевидно, не может иметь этическую христианскую коннотацию38[684].
Этот намек, кажется, поддержал идею, что для рыцарей второй половины XII века религиозное измерение рыцарства и посвящения остается незначительным. Для них рыцарство означает совокупность элитных воинов, без присоединения к этой совокупности коннотации или религиозной этики. Здесь присоединяются свидетельства из источников Первого крестового похода, согласно которым только турки (мусульмане) и франки (в широком смысле слова) могли назвать себя «рыцарями», так как только у них были такие качества, как храбрость и ловкость в конном сражении. Они подчеркивают, однако, что эти турецкие рыцари были бы непревзойденными, если бы приняли христианскую веру, так как Бог был бы на их стороне и принес бы им победу39[685].
Перед эпохой Ричарда прошел слух, что император Фридрих II, за несколько лет до этого, заключил мир с неверными и даже сделал рыцарем одного мусульманского принца, что спровоцировало большой скандал и волнение среди духовенства того времени40[686]. Такого же рода обвинение было предъявлено Ричарду Львиное Сердце, подозреваемого в слишком дружеских отношениях с Саладином и его братом. Сам Саладин с конца XII века и еще в XIII веке стал для Запада моделью рыцарства, несмотря на свою религию, и легенда объясняет это врожденное качество различными способами41[687]: для одних, он путешествовал по Западу влюбился в христианскую женщину и стал рыцарем на христианской земле; для других, в нем текла кровь французских предков, и он тайно склонился к христианству; для третьих, таких как Реймсский менестрель, у Саладина с 1260 года было любовное приключение с Алиенорой, «которая была плохой женой» во время Второго крестового похода. Соблазненная его рыцарскими качествами, его храбростью, его щедростью, его достоинством, она тщетно пыталась сбежать, чтобы присоединиться к нему42[688]. Позже представляют, что Саладин был посвящен в рыцари и что даже его окрестили на смертном одре.
Эта «реабилитация» Саладина, очень характерная для мировоззрения рыцарства на Западе, совершается в два этапа: первый, являясь отражением концепции «светского» рыцарства, которая доминирует в конце XII века и в начале XIII века, видит в нем лишь храброго воина, искусного рыцаря, наделенного всеми физическими и моральными качествами западного рыцаря, и не отказывается принять как модель, сожалея лишь о том, что он не христианин, что дало ему еще больше уверенности в победе, на которую могло претендовать его достоинство; второй, отмеченный большей религиозностью, развивается в течение XIII века и еще больше потом свидетельствует о всевозрастающем влиянии идеологии духовенства на рыцарство, рассматриваемое как «сословие». Она не может согласиться с тем, что нехристианин может быть рыцарем, так как рыцарство стало для более поздних авторов сословием, пропитанным ритуалами и христианской и западной идеологией. Значит, нужно в некоем роде «окрестить» Саладина, откуда и возникли легенды, сделавшие его потомком христиан, будущим христианином, рыцарем, прошедшим посвящение на Западе, «предназначенным» для рыцарства.
Происхождение этой легенды имеет свои истоки из одного очень интересного текста, который можно датировать началом XIII века, «L‘ordene de chevalerie», где автор выводит на свет любопытную просьбу Саладина у одного христианского пленника, Гю де Табари (Гуго Тивериадского), чтобы тот посвятил его в рыцари. Для поэта это возможность описать посвящение в рыцари и дать детальное значение. Дж. Толан интерпретирует эту сцену, неправильно, как я считаю, как свидетельство придания светского характера этому ритуалу, который был здесь абсолютно мирским, так как не было ни священника, ни текста с обязательствами защищать Церковь, ни представителей духовенства43[689]. Итак, «L’ordene de chevalerie», наоборот, отражает клерикальную концепцию посвящения в рыцари и делает одновременно акцент на этических и религиозных, почетных и социальных аспектах рыцарства44[690]. Вот этому аргумент. Гю де Табари, пленник Саладина, отказывается сначала в довольно грубой форме посвящать его в рыцари, по единственной причине, которая кажется определяющей, что Саладин не является христианином:
«Святой орден рыцарства
Вам не пригодится,
Так как вы принадлежите другому закону» (ст. 83-85).
Описание различных фаз церемонии, которое он дает после, дает автору возможность изложить задачи, пропитанные религией, рыцарей: купель, такая же, что и при крещении, обозначает, что рыцарь должен купаться в почестях, учтивости и добре; кровать, на которой будущий рыцарь отдыхает, символизирует рай, который нужно завоевать своим «рыцарским»45[691] поведением; белое одеяло обозначает чистоту, к которой рыцарь должен стремиться; ярко-красное платье, в которое облачают, передает тот факт, что рыцарь должен пролить свою кровь «за Бога и за его закон»; позолоченные шпоры напоминают, что рыцарь должен служить Богу всю свою жизнь; меч с двумя лезвиями, честность и порядочность, обозначает, что он должен защищать бедняков, чтобы богачи их не обижали и т. д. Что же до моральных задач рыцарства, то они состоят в том, чтобы не принимать участие в несправедливых приговорах и предательстве, помогать женщинам и девушкам, лишенным совета, поститься по пятницам и каждый день ходить на мессу. Как мы видим, большинство из этих заповедей имеют общий характер и применительны к каждому христианину. «L’ordene» все также отражает концепцию рыцарства, намного больше окрашенную религией и клерикализмом, как и все предыдущие произведения, особенно те, что написаны на вульгарном языке. Это, очевидно, произведение одного священнослужителя, который представляет в выгодном свете общества рыцарство, которое все должны прославлять, потому что оно защищает духовенство и отстаивает его интересы, что подчеркивает слово «мы» в следующем тексте:
«Так как оно защищает Святую Церковь
И обеспечивает нам правосудие,
Если кто-то хочет нам зла» (ст. 433-435).
Рыцари защищают Церковь также от неверующих, еретиков и сарацинов (ст. 443). Также верно то, что они имеют право, например, входить в церковь с оружием. Правда и то, что их почитают над всеми людьми (ст. 455, 478). Если он выполняет преданно свою миссию, согласно «своему ордену», рыцарь может надеяться получить «доступ в рай» (ст. 475). Задача рыцарства уточняется здесь, в то же время как выражается понятие социального достоинства, следствием чего оно является.
Такое же клерикальное видение (или, по крайней мере, сильно пропитанное ценностями духовенства) в 1230 году, в романе прозой «Озерный Ланселот», или, если быть точным, в одном отрывке, где автор дает точное определение рыцарства и его миссии устами Дамы с озера. Перед тем как посвятить Ланселота в рыцари, Дама ему напоминает, что рыцарство — это «не легко», а это тяжелая ответственность, которая подразумевает обязанности. Рыцарство, говорит она (подразумевая Раймунда Луллия46[692]), выбиралось когда-то путем голосования. Слабые выбрали самых сильных и установили их выше себя, чтобы те их защищали, покровительствовали и правили ими по закону. Рыцарство, продолжает она, было введено для защиты святой Церкви47[693]. В свою очередь, она доказывает это через символизм оружия, перед тем как приступить к выводам:
«Таким образом, вы знаете, что рыцарь должен быть сеньором народа и служителем Бога. Он должен быть сеньором народа во всем. Но он должен быть слугой Бога, так как он должен защищать, покровительствовать и поддерживать святую Церковь, то есть духовенство, которое служит Церкви, вдов, сирот, десятины и милостыни, которые предназначены Церкви. И также народ физически поддерживает его и обеспечивает всем необходимым, также Церковь должна поддерживать его духовно и обеспечивать ему жизнь, которая не будет иметь конца»48[694].
Этот текст стоит особняком в произведении, в котором больше не говорится о рыцарской этике, но, тем не менее, он очень содержательный и отражает конечную форму, разработанную и полную, идеала, который, в течение всего XII века, Церковь пыталась навязать рыцарству — миссия протекции духовенства и слабых, в частности вдов и сирот, чтобы создать сословие с доминирующей религиозной идеологией.
Но автор пишет, подчеркнем это, о поколении после смерти Ричарда. Песни о деяниях, романы, совокупность произведений на местном наречии, написанных ранее, никак не выражают такую разработанную религиозную этику. Тексты, которые мы процитировали, датируются после 1200 года, далекие от передачи светскости рыцарского идеала или посвящения в рыцари, наоборот, отражают напряженное усилие христианизации этого идеала, с помощью литургии, дидактических трактатов и даже литературы кельтского происхождения, в которой часто отмечалась прогрессивная христианизация тем и мотивов, таких как Грааль и весь Артуровский цикл49[695].
Образ рыцарства гораздо более светский, профессиональный и аристократический в романах древних и куртуазных, вплоть до романов Кретьена де Труа. Однако посвящению в рыцари уделено много внимания, и, вероятно, впервые у этого автора слово adouber (посвящать) принимает в качестве главного и даже исключительного значения «вооружить рыцаря». Это означает продвинуть его, дать доступ к сословию, ордену50[696]. Однако посвящение, описанное Кретьеном де Труа, не оставляет места религиозным чертам. Основным элементом здесь, как и в любом другом месте, является торжественная передача меча, иногда сопровождаемая передачей одной или двух шпор. Церемонии иногда предшествует купание, скорее полезное, чем символическое51[697], и он ни единым словом не намекает на какую бы то ни было литургию, которая придала бы вхождению в рыцарство морального и духовного характера или которая бы сделала из рыцарей людей Церкви, выполняющих особые задания.
Можно ли, однако, сказать, что рыцарство здесь описано лишь как группа элитных воинов, лишенных всякой этики? Это было бы слишком52[698]. Так впервые в тексте на местном наречии рыцарство рассматривается как «сословие», имея профессиональные, социальные, моральные, культурные аспекты. Это хорошо видно во время посвящения — светского, впрочем53[699], — Персеваля Горнеманом де Гоором:
«И взял он меч,
Поклонился и поцеловал его,
И сказал, что дана ему наивысшая честь этим мечом, Что Бог сделал и приказал: Это орден рыцарей, который должен оставаться безупречным»54[700].
Рыцарство здесь «орден», и даже более благородный, более почтенный, который предлагает своим членам особое этическое поведение. Оно состоит из четырех пунктов:
1) не лишать милости побежденного и безоружного противника, который просит о пощаде;
2) говорить мало, чтобы не распространять ненужные сплетни;
3) помогать советом тем, кто этого лишен;
4) с чистым сердцем идти молиться в церковь55[701].
Лишь первое наставление присуще рыцарству. Однако оно обладает двойным аспектом, моральным и экономическим, на которое Ж. Дюби уже обращал внимание56[702]. Третье предписание может, в крайнем случае, провозгласить «учтивое» поведение по отношению к дамам и девушкам в опасности, которое практикуют герои Кретьена де Труа57[703]. Что же относительно двух других, то им остается лишь присоединиться к тому, что сказала мать Персеваля своему сыну, который был абсолютно невежествен в вопросах общественных традиций и даже не знал, что такое церковь. Они не имеют никакого рыцарского характера.
Это говорит о том, что представленная здесь этика находится в зародышевом состоянии, и лишь слегка отмечена социальной и религиозной моралью. Нигде не появляется определение рыцарства, которое было бы связано с церковью особыми моральными обязательствами, ни в описаниях посвящения, нигде по ходу произведения, которому, кстати, хватает дидактических черт. Есть здесь достаточно четкое совпадение между литературными текстами и чисто историческими текстами58[704]. Подобное согласие по поводу фундаментального смысла передачи меча достигнуто в большинстве литературных текстов до начала XIII века.
Именно эту концепцию рыцарства знал Ричард Львиное Сердце. Служение Церкви здесь стоит главным пунктом, и, в частности, передается песнями о деянии, это служение выражается во время крестового похода, или, точнее, во время святой войны против неверных. Это еще одна специфическая обязанность рыцарства.
Что же до всего остального, то рыцарские ценности, принятые и прославляемые Ричардом, носили еще слишком светский и профанный характер, чтобы Церковь их приняла и одобрила. Это будет главной задачей Церкви после его смерти — попытаться с помощью литургии, дидактических документов, даже литературы, усилить христианизацию рыцарского идеала и сделать более духовными основные темы рыцарских романов. Ей удастся сделать это лишь наполовину.