Схемы мышления в эпоху Ричарда, которые существовали в умах образованных людей, разделили общество на три функциональные категории, описанные в 1176 году Этьеном де Фужером: священнослужители, обязанные молиться за спасение каждого человека, крестьяне, трудящиеся, чтобы их прокормить, рыцари, чтобы их защитить1[705]. Здесь идет речь о суммарной классификации, и он сам, имитируя Иоанна Солсберийского, не преминул уточнить место каждой категории и ее иерархический статус.
Сословие кормильцев, когда-то состоявшее только из земледельцев (откуда его обозначение, еще у Этьена, слова paysan, соответствующего терминам laboratore или agricultore в латинских текстах), разнообразится под влиянием демографического и экономического подъема, который с XI века охватил средневековый Запад. «Класс» работников на земле, земледельцев, не является, как в эпоху Адальберона, единственным, дающим двум другим сословиям продовольствие и обеспечивающим им земную жизнь. С развитием городов и торговли появились новые профессии — торговцы, не путешествующие, а городские, держащие лавки в пригородах, ремесленники, производители и ремонтники, от ювелирных дел мастера до штопальщика, и даже уже несколько промышленных профессий, связанных, в частности, с текстильной промышленностью, ткачи и красильщики, готовые образовать, начиная с эпохи Ричарда, субпролетариат работников и работниц, эксплуатируемых городской аристократией, на которую уже намекают несколько романистов, в частности Кретьен де Труа, который жил в Труа, этом ярмарочном городе и мог наблюдать за его развитием2[706]. Также следует добавить всех тех, кто занимается интеллектуальной, артистической и культурной деятельностью, которая тоже начала развиваться, — будь то всего лишь жонглеры или же поэты, художники и писатели, наиболее близкие к аристократическому миру дворов и образу жизни рыцарей и работников.
Это значительное разнообразие «профессий», и еще больше его восприятие просвещенными людьми, приводит некоторых из них, как, например Иоанна Солсберийского, к необходимости различать внутри трех сословий деятельность их различных составляющих. Так, по поводу кормящего сословия он отмечает, что на самом деле это сословие носит и кормит полностью все социальное тело, то есть его ноги. Эти полезные профессии настолько многочисленны и разнообразны, что он перечисляет, отделяя их от тех, которые кажутся достойными осуждения человеком Церкви или моралистом — «гистрионы», комедианты, жонглеры, певцы, не говоря уже о мошенниках, менялах и манипуляторах с монетами, торгующих деньгами или дающих ссуды под процент против всякой морали3[707].
Рост бюргерства является самой важной социальной характеристикой периода, который нас интересует. Он повлек за собой революцию в мировоззрении людей, привыкших делать выводы исходя из простых социальных категорий, неизменной и укоренившейся иерархии. Так деньги, входящие все больше в обиход, волнуют эти категории, провоцируя богатство одних (бюргеров, повышая их амбиции, их желание социального роста и их жажду почестей и поклонения), но также прогрессивное обеднение других, в частности мелкой знати, которая не обладает достаточным количеством земли, имущества и людей, чтобы их люди «производили» и продавали, участвуя, таким образом, в экономическом развитии и в повышении цен, а лишь, наоборот, испытывает от этого пагубный эффект. «Обычные» рыцари из их числа. И именно они еще больше, чем высшая знать, собираются с силами, чтобы отстоять свои позиции, свой статус, устанавливают препятствие на пути роста бюргерства, закрывают входные двери в рыцарство, в эту социально достойную профессию, на которую они хотят сохранить монополию, вырабатывают аристократическую идеологию, которая приближает их к хозяевам, которым они служат.
Следы этой аристократической идеологии можно найти во многих литературных произведениях конца XII века, которые прославляют рыцарство и презирают зажиточное бюргерство, которое ценится только как исполнитель своих функций на службе рыцарству — обеспечивать жильем и давать то, в чем оно нуждается, — деньги, лошадей, даже проявлять усердную заботу и обеспечивать комфорт, предоставляя в их распоряжение свою жену или дочь4[708]. Андрей Капеллан, как большинство авторов пасторелей, помещает крестьянок и пастушек еще ниже, так как он допускает и считает нормальным и даже законном насилие над молодыми сельскими девушками, неспособными к куртуазной форме любви. Они утешают друг друга, играя в хороших рыцарей5[709]. И мы видим появление первых признаков народной литературы «класса», которая в ответ пародирует знать, рисует с нее карикатуры и высмеивает ее, иронизируя на свой счет. Многие жанры «Романа о Лисе», фаблио, пасторели, ткацкие песни и даже некоторые песни о деяниях, свидетельствуют о зарождающемся литературном ремесле, рост которого еще завуалирован артистическим ремеслом с доминирующим аристократическим колоритом6[710].
«Те, кто работает»
Это третье сословие, к которому относятся крестьяне и торговцы, которое часто игнорировалось и не было отмечено в документах, где благосклонно относились лишь к аристократии и рыцарству. Отголоски этого можно найти в отношении самого Ричарда, который, как, впрочем, и хронисты, описывающие его поступки, испытывает некоторое презрение по отношению к маленьким людям, имеющее истоком реальный антисемитизм.
Можно обнаружить некоторые признаки этого в пересказанных хронистами фактах, считавшиеся малодостойными упоминания. Так, налоги и пошлины, установленные Ричардом для крестового похода, а немного позднее оплата выкупа за короля, вызывают сильный протест, так как это затрагивает духовенство и власть имущих. Наконец, большой налог, установленный в 1198 году на обрабатываемые земли, описывается в нескольких строчках, лишенных комментариев, хотя этот налог подразумевал выплаты в пять су за каждый обработанный кусок земли и собирался представителями двух других сословий, рыцарями и священниками. Все крестьяне должны были этому подчиняться, а те, кто пытался избежать выплат, должны были отдать лучшего быка7[711].
Отметим также разницу в отношении, которая отделяет работников от духовенства и рыцарей в запретах игр во время пути в Святую землю: короли могут свободно играть, духовенство и рыцари подчинены некоторым ограничениям, но слугам и морякам абсолютно это запрещено. Если они нарушат запрет и не смогут заплатить штраф, они будут сурово наказаны, побиты «палками» для слуг, а моряки на три дня будут спущены на воду. Также моряки и слуги, которые бросят своего хозяина во время паломничества, будут наказаны, в то время как священникам и рыцарям разрешено менять «дом»8[712].
Другой пример этого пренебрежения: проезжая через деревню Милето, на юге Италии, 22 сентября 1190 года, в сопровождении всего одного рыцаря, Ричард услышал крик хищной птицы (сокола или ястреба), исходящий из деревенского домика. Зная, что здесь в его владениях обладание такой птицей было привилегией аристократии, Ричард прямо зашел в дом и захватил птицу. Жители этой деревни с этим не согласились и окружили его, некоторые из них угрожали ему, вооружившись палками. Сначала Ричард отказывался вернуть птицу, но один из крестьян вытащил нож. Король ударил его рукояткой меча, которая раскололась от удара, других отогнал, бросая в них камни, и наконец ему удалось убежать. Этот бесславный поступок достаточно хорошо отражает менталитет Ричарда9[713].
Другой эпизод, на этот раз в отсутствие короля, хорошо передает презрение некоторых хронистов, еще более «аристократичных», чем светская знать, по отношению к дорожному народу, в частности, когда те пытаются сопротивляться. Речь идет об их интерпретации социальных трений, которые произошли в Англии в апреле 1196 года: Гийом Фиц-Осберн, по прозвищу Длиннобородый или просто Бородач, на самом деле предстал как защитник бедных, обложенных налогами, которые, говорил он, должны были платить обездоленные, а не богатые. На этот счет хронист говорит о широком заговоре, рожденном в Лондоне из «ненависти бедных к наглости богатых». Гийом собрал вокруг себя больше пятидесяти тысяч «сговорившихся» самого низкого происхождения, которые разошлись по домам, предварительно вооружившись разнообразными инструментами, и осмелились противостоять знати. Ричард находился в это время в Нормандии; и Гийом выбрал момент, чтобы пересечь море и обратить его внимание на несправедливость властей. Но архиепископ Губерт Вальтер, наместник королевства во время отсутствия короля, захватил заложников из народа и отправил двух «горожан» в сопровождении армии с приказом воспользоваться моментом, когда возмутитель спокойствия будет безоружен и без охраны, и неожиданно схватить его. Гийом сопротивлялся и одним ударом топора убил одного из тех, кто хотел схватить его, а его товарищ убил другого; потом вдвоем они спрятались в церкви, которая была убежищем для любого. Архиепископ Кентерберийский приказал поджечь церковь, и, задыхаясь от дыма, они вынуждены были ее покинуть.
На выходе сын человека, которого Гийом убил, ранил его в живот ударом ножа, чтобы отомстить за смерть своего отца. Бородач, сразу же схваченный, был тут же осужден, избит, четвертован и повешен 6 апреля. Хронист отмечает, что после его смерти народ осмелился назвать его мучеником и что на его могиле стали происходить «лжечудеса». Однако, отмечает он, «ошибки», в которых он должен был исповедаться перед смертью, доказывают, что он не был ни святым, ни мучеником. Архиепископ должен был строго наказать, покарать священника, который распространял такие глупые слухи, и расставить охрану на местах, чтобы помешать всяким сборищам10[714]. Общий тон рассказа передает сильное предубеждение автора к городскому населению. Следует также отметить национальные предубеждения, так как большинство восставших были англосаксами и жаловались на давление власть имущих, в своем подавляющем большинстве нормандцев по происхождению.
Возможно, это отчасти причина, по которой Матвей Парижский, пересказывая то же событие, более благосклонен к Гийому, которого он тоже представляет как защитника обездоленных против угнетений знати, но не осуждает его за это. Он видит в нем хорошего человека, имеющего в городе хорошую репутацию, называет его «большим, крепким, бесстрашным» и подчеркивает, что мероприятие по его поимке не было законным. Он его изображает защищающимся ножом, но не говорит об убийстве положительно. Причины, побудившие Гийома, кажутся Матвею Парижскому законными — он только хотел, сопротивляясь единственному суждению власть имущих, потребовать одинаковое налогообложение для всех, пропорциональное возможностям каждого. Но его доводы никто не слушал, и его преследователи осмелились даже поджечь церковь, которую он вынужден был покинуть, задыхаясь от дыма. Его сразу же схватили, раздели, крепко связали, спутали ноги и привязали к хвосту лошади, чтобы в таком виде доставить в тюрьму. Решение суда, даже в сокращенном варианте, не описывается в этой повести. Архиепископ приказал лишь, чтобы его снова доставили к месту казни привязанным к лошади. Автор делает выводы в очень благосклонных для несчастного словах:
«Так был доставлен на позорную смерть, своими согражданами, Гийом по прозвищу Длиннобородый или Бородач. Он умер за то, что пытался отстоять правду, борясь за дело бедняков. Если мучеником становишься из-за правоты дела, то никто другой не может быть справедливее назван мучеником, чем он11[715].
Что бы там ни было, эпизод характеризует те притеснения, которые имели место в королевстве, и сопротивление налогам, считавшимся непомерно высокими для обездоленных.
Хронисты также не кажутся слишком озабоченными судьбой евреев. Мы видели, что во Франции Филипп Август изгнал их из своего королевства и что эта мера получила одобрение большинства хронистов, в частности одобрение Ригора, который оправдывает ее их чрезмерным богатством, накопленным в ущерб христианам, и их высокомерием, которое из этого вытекает. Но у Ригора также можно найти выражение ненависти, которую можно отнести к расистской, подпитанной традиционными слухами об их «позорных» ритуалах. Филипп Август, говорит он, в противоположность своему отцу, Людовику VII, который их защищал (тут также присутствует четкая параллель между Ричардом и его отцом Генрихом II), «узнал» с самого раннего возраста, что евреи каждый год приносили в жертву христианского ребенка. Он имел намерение наказать их, но в знак уважения к своему отцу (уважение, которое автор считает чрезмерным), он предпринял эту меру только после своей коронации, приказав останавливать евреев на выходе из синагоги и изгнать их из королевства, отобрав сначала все их богатства. Ригор высоко оценил эту меру и видит в Филиппе Августе набожного короля, который «защищает Церковь от ее врагов и обеспечивает ее безопасность, изгнав вражеских евреев из христианской веры, выгнав еретиков, которые плохого мнения о католической вере». Комментируя законы о конфискации имущества у евреев, изданные через два года в 1182 году, Ригор их оправдывает по двум причинам.
Первая делает акцент на незаконном и скандальном богатстве евреев: согласно ему, им принадлежала половина Парижа, многие христиане были в долгу у них, а в домах им прислуживали христианские слуги, которые поневоле «обратились в иудейскую религию» вместе с ними. Набожность короля, по совету святого отшельника Бернарда из Бри, привела монарха к тому, чтобы издать указ, по которому всем христианам были прощены долги евреям. Король довольствовался тем, что пятую часть этих долгов забрал себе. Можно быть набожным и не забывать о финансовых интересах королевства...
Вторая причина акцентирует внимание на презрении евреев к христианской религии. Они обладали проданными или отданными священнослужителями в качестве залога (но Ригора сей факт не возмущает) чашами, вазами и другой церковной утварью, которую они использовали для питья, оскверняя их в нестерпимой манере. Более того, зная, что их дома будут обыскиваться королевскими чиновниками, евреи осмелились спрятать эти священные сокровища в позорных местах. Один из них, обладая различными кубками, золотым крестом и Евангелием, обложка которого была отделана золотом и драгоценными камнями, якобы додумался положить эти богатства в сумку, чтобы спрятать их в отхожем месте. Но «благодаря высшему провидению» их нашли и после передачи пятой части королю вернули все церкви12[716].
Ригору нравится оправдывать и описывать «мудрые меры», предпринятые Филиппом Августом по отношению к евреям, которые для него, так же как и еретики и мусульмане, являются «врагами Бога и христианской веры». Он хвалит короля за то, что он не поддался их обещаниям и просьбам, и за то, что издал свой указ, провоцируя евреев на продажу их имущества срочным образом, чтобы покинуть королевство. Вся их недвижимая собственность была передана королевскому сборщику налогов, а их синагоги были «очищены» и преобразованы в церкви.
Чтобы оправдать эти меры, Ригор ссылается на пророчество и мимоходом знакомит нас с интересным отрывком, касающимся конца света и роли, которую сыграют в этом евреи и мусульмане. Он вспоминает о старинных мерах, принятых королем Дагобертом, которому Ираклий когда-то написал, чтобы он изгнал всех евреев, «что и было сделано», отмечает он с малой долей уверенности, но большим удовольствием. Хронист дает этому объяснение: пророчество предвещало, что его королевство будет разрушено людьми с обрезанием. Король ошибочно подумал, что речь идет о евреях. На самом деле пророчество предвещало приход агарян, иначе говоря, сарацинов. История, утверждает Ригор, хорошо это показала потом, «так как мы знаем, что впоследствии империя была захвачена сарацинами и сильно опустошена ими, и снова должен наступить второй конец света и, как говорит Мефодий, это будут израильтяне, которые придут из Израиля»13[717]. Потом он цитирует текст Лже-Мефодия, провозглашающий конец света, приход Антихриста, осквернение Гроба Господня, церкви, превращенные в стойла, — эти аргументы были основными в пропаганде крестового похода в эпоху Урбана II в 1095 году. Это хорошо видно во всем рассказе, эсхатологические заботы были присущи хронистам. Некоторые связывали последнее время и появление Антихриста с арабскими завоеваниями больше, чем обращение евреев, как это делали некоторые предсказатели во время первого крестового похода14[718].
Гонения и выселения евреев из Франции в 1182 году вынудили бежать многих из них в соседние страны. Многие нашли себе укрытие на земле Плантагенетов, в частности в Англии15[719], где, как мы видели, имели место «неожиданные» беспокойства, отражающие те же антисемитские настроения, основанные на тех же слухах и причинах16[720]. Английские погромы в 1189 году, с одной стороны, были связаны с религиозными восторженностью и фанатизмом, которые сопровождали все массовые отправления в крестовый поход, и без сомнений, являются результатом вдохновленных предсказаний против «врагов Христа». Матвей Парижский, например, отмечает, что в Норвике и Йорке крестоносцы, перед тем как отправиться в Иерусалим, «решили сначала устроить войну евреям. Все евреи, обнаруженные в Норвике, были убиты»17[721].
Другие английские хронисты, равно как и Ригор во Франции, оправдывают массовое уничтожение евреев по причине совершенных ранее в большом количестве преступлений. Рауль де Коггесхолл, например, упоминает многие убийства христианских детей, совершенные ранее в 1144 и 1181 годах18[722], и перечисляет другие, совершенные на протяжении XI века, чтобы оправдать погромы, которым предаются англичане. Он также добавляет возрастающее богохульство и дерзость евреев и не забывает упомянуть об их богатствах, считавшихся чрезмерными, перед тем как сделать выводы, что эта жестокая резня евреев христианами не была незаслуженной19[723]. Ричард де Девиз свидетельствует о том же антисемитском мировоззрении в своих комментариях относительно этого массового уничтожения. Оно началось в Лондоне, где население начало «отправлять евреев к их отцу дьяволу», и продолжало это делать везде, «отправляя в ад с тем же благочестием всех этих пиявок и кровь, которая была им уже по горло». Единственное исключение: город Винчестер «сохранил паразитов, которых кормил»20[724].
Гийом де Нёфбург не более деликатен в выражениях, но дает полезные уточнения касательно причин этих погромов и реакцию Ричарда. Сначала он отмечает, чтобы порадоваться тому, что смерть этого «народа еретиков» совпала с первыми днями великого правления короля и отражает «новую дерзость христиан против врагов креста и Христа». На самом деле, отмечает он, «смерть этого нечестивого народа прославила день и место коронации короля в начале его правления, враги веры начинают падать и быть поверженными у его ног»21[725]. Мы против традиционного контекста приравнивания евреев к «врагам Христа», а подобная идея развивается перед каждым крестовым походом. Рассказывая о причинах происхождения этой резни — нестерпимая дерзость евреев, которые, несмотря на королевский запрет, пожелали принять участие в банкетах и праздниках коронации, — хронист заботиться о том, чтобы уточнить, какова же была реакция Ричарда, узнавшего это. Его пересказ требует внимания. Сначала он отмечает негодование короля и объясняет причины этого — беспокойства имели место во время празднования в его присутствии.
«Новый король, чье сердце было благородным и гордым, был полон возмущения и страдания, что такие события происходят в его присутствии, во время торжеств коронации и в первые мгновения его правления»22[726].
Что делать? Ричард колеблется. Закрыть на все глаза и делать вид, что ничего не произошло? Но если оставить это безнаказанным, то это воодушевит на подобные попытки против королевской власти! Арестовать виновников этой резни и грабежа? Невозможно! Их слишком много. Наконец, подчеркивает хронист, вся знать, все вассалы прибежали, и почти весь город, «уступая ненависти к евреям и прелести добычи, были брошены на то, чтобы совершить эти действия. Нужно было закрыть глаза на то, что нельзя было покарать»23[727]. Автор жалуется: вероятно, всевышнее Провидение этого желало! В Йорке жители, говорит он, не стерпели бы роскоши евреев, в то время как они, в том числе и знать, готовились отправиться освобождать Гроб и находились в нужде. Их одновременно подтолкнули желание грабить и «пролить кровь еретиков». Тогда Ричард издал закон (после резни в Лондоне), гарантирующий мир и безопасность евреям. Эта вторая волна погромов наносила ущерб и оскорбление одновременно власти и казне короля:
«Он возмутился и ругался по поводу оскорбления, нанесенного королевскому величеству и из-за больших потерь, которые претерпела казна; наконец, все, чем обладают евреи, являющиеся кредиторами короля, интересует казну»24[728].
Было назначено расследование, но преступление осталось безнаказанным.
Матвей Парижский также предоставляет интересные уточнения касательно отношения Ричарда после первых погромов, произошедших в Лондоне. Толпа воспользовалась беспорядками, последовавшими за попыткой нескольких евреев принять участие в королевских торжествах. Их грубо оттолкнули королевские агенты службы порядка, и «толкотня» стала поводом для толпы, чтобы отдубасить евреев, сжечь и разграбить их дома и... уничтожить долговые обязательства, которые там находились. На следующий день Ричард узнал об этом и, подчеркивает Матвей Парижский, принял все близко к сердцу, как будто сам был жертвой этого нападения. Продолжение описания показывает, насколько наказание виновных было одновременно ограниченным и выборочным:
«Он приказал схватить и повесить троих среди виновных, которые отличились своим поведением во время бунта. Один был повешен, потому что ои украл в доме христианина, двое остальных, потому что подожгли здание в городе и от этого пожара пострадали близстоящие дома, принадлежавшие христианам»25[729].
Рожер де Ховден на этот счет отпускает такие же замечания, в тех же выражениях26[730].
Если соединить воедино всю эту информацию хронистов касательно этих погромов, невозможно не заметить, что антисемитизм был очень широко распространен накануне крестового похода и разделялся почти всеми хронистами и, вероятно, духовенством. Многие рассматривают эту резню как обычную прелюдию к действию крестоносцев против врагов Христа и абсолютно этим не оскорбляются, всегда их оправдывают, одобряют, иногда изобличая перегибы, особо их оговаривая. Рауль Дицето единственный, кто их осуждает.
Ричард, разделил ли он это антисемитское чувство? Слухи, рассказывают некоторые хронисты, говорят о том, что Ричард сам отдал приказ изгнать евреев27[731]. Другие, наоборот, показывают его возмущенным и озабоченным их защитой, выпуская указы, которые их охраняют и предписывают проведение расследований, чтобы найти виновных. Однако, если верить докладам, он был больше возмущен тем, что эти события нанесли оскорбление его достоинству и королевскому величеству, то есть его финансам. Его намерения арестовать виновных были задушены в зародыше из-за массового участия знатного и простонародного населения в этих погромах. Рауль де Дицето, относящийся наиболее враждебно к таким преступлениям и наиболее озабоченный тем, чтобы отвести Ричарда от этого, утверждает, что они имели место без ведома короля, который отомстит за это немного позже, наказав ответственных за эти преступления28[732]. Однако хронисты не упоминают примерного наказания, кроме как того, которое было по отношению к тем троим. Все трое, и это существенно, нанесли вред христианам, а не евреям: первый воспользовался всеобщими кражами, чтобы обворовать христианина, двое других, поджигая дома евреев, подпалили случайно дома христиан. Вырезание евреев, пожар и расхищение их домов остались безнаказанными при почти полном равнодушии.
Можно ли упрекнуть Ричарда в том, что он в некоторой мере проявлял нетерпимость и антисемитизм? Вот интересное свидетельство. Шестьдесят лет спустя во Франции Людовик Святой, канонизированный король, будет отговаривать христиан в достаточно грубых выражениях дискутировать с евреями о своей веру. Король рассказал Жану де Жуанвилю о диспуте, который состоялся в Клюни между евреями и христианами. Старый рыцарь, ковыляющий на костылях, получил от аббата Клюни разрешение открыть эту дискуссию. Сначала он спросил у самого умного из еврейских докторов, верит ли он в Деву Марию, мать Божью. Естественно еврей ответил отрицательно. Пока тот не успел объясниться, старый рыцарь ответил ему, что он сумасшедший, если пришел в его церковь. Потом, подняв свой костыль, он стукнул еврея по голове и начал его избивать. Его единомышленники разбежались, унося раненого. Король, который рассказывал эту историю, одобрил поведение рыцаря и извлек оттуда следующий урок: даже будучи очень умным священником, не надо спорить с евреями. Мирянин, слыша плохие отзывы о христианской вере, должен защищать ее лишь мечом, «который следует вонзить в живот до тех пор, пока он входит»29[733].
Можно ли требовать от Ричарда быть более правильным в этом вопросе, чем святой король Людовик?
«Те, кто молится»
Отношения Ричарда с духовенством потребовали бы такого исследования, что размеры этой книги позволить не могут. Придется довольствоваться некоторыми более-менее характерными моментами его отношения, включавшего уважение, смешанное с антиклерикализмом. В этом Ричард ведет себя прежде всего как правитель, как политик, как монарх, озабоченный интересами королевства, последовательный в своем выборе и назначении епископов и архиепископов.
Уже отмечалось его очень критическое отношение к папе Римскому, с которым зачастую у него были довольно напряженные отношения из-за нерешительности понтифика в назначении на пост епископа или архиепископа его родственников, друзей или союзников, или из-за финансовых требований, компенсирующих его дипломатические переговоры. Эти споры привели к тому, что Ричард старался избегать визитов к папе в Рим (который был очень близко) во время своего путешествия в Сицилию и Святую землю, и видел в Клименте III Антихриста, который перед концом света должен был захватить апостольский престол, согласно пророческому предсказанию, сделанному Иоахимом Флорским30[734]. Его отношения с высшим духовенством, не достигавшие, однако, той точки трений, которая приводит к ссоре, как это было в случае его отца с Томасом Бекетом, тоже не были никогда идеальными, и известно, как плохо были восприняты финансовые решения Ричарда, призванные обеспечить достаточные средства для организации крестового похода. Большинство хронистов упрекают его в таком нападении на привилегии Церкви и на ее имущество, и Рауль де Коггесхолл передает чувства всех, утверждая, что Ричард разворовал богатства Церкви под предлогом выплаты «Саладиновой десятины» и растратил их в пользу рыцарей (milites) и наемников, что сразу же повлекло Божье наказание — разрыв перемирия между двумя королями31[735]. Матвей Парижский квалифицирует этот налог, завуалированный под милостыню, как «акт настоящей алчности»32[736]. Вероятно, отчасти из-за этого нового налога, наложенного на духовенство, как и на народ, и из-за «насильных займов» у Церкви Ричард имеет очень плохую репутацию среди духовенства. Мы видели, что Ричард, как, впрочем, и Генрих Молодой и большая часть светских князей, не колебался перед тем, как запустить руку в сокровища церквей и монастырей, когда испытывал нужду в деньгах для оплаты своей армии наемников, обещая иногда (но, не всегда выполняя обещание) впоследствии вернуть эти сокровища33[737].
Обличая все эти методы, приравненные к тяжелым бесчинствам по отношению к Церкви, хронисты не забывают восхвалять Ричарда как защитника веры и христианства на Святой земле, использовавшего на этот раз свой меч в соответствии с функциями его статуса. Все упоминают, что Ричард был первым правителем, который захотел стать крестоносцем, «с большой набожностью», как только было объявлено о захвате Саладином Иерусалима, «чтобы отправиться отомстить за оскорбление, нанесенное Христу», как подчеркивает Геральд Камбрийский, и что он взял крест, не спрашивая мнения его отца34[738]. Понятие «месть» составляло часть причин, которые с первого крестового похода толкали рыцарей на то, чтобы двинуться на Восток и отвоевать у неверных Святую землю, считавшуюся законным наследством их Иисуса Христа. Урбан II не побоялся призвать к этой чисто феодальной ценности, составлявшей часть рыцарской этики. Считалось, что «файда» (месть, осуществляемая вассалами оскорбленного сеньора окружению того, кто нанес это оскорбление) — это акт мужества, и она составляла, так сказать, часть феодальных обязанностей. Ричард и сам намекал на это в письме к аббату Клерво, в котором он рассказывает о своем крестовом походе и своем решении присоединиться ко всем тем, кто начертал на лбу и на плечах знак спасения, чтобы «отомстить за оскорбления, нанесенные святому Кресту» и «защитить места смерти Христа, освященные его святой кровью, которые враги Креста и Христа оскверняли самым постыдным образом»35[739].
Однако это раннее решение было, как нам известно, отсрочено по многим причинам: Ричард, взбунтовавшись против своего отца, должен был сначала получить отпущение грехов у духовенства36[740]. Его постоянные конфликты с Филиппом Августом, как до, так и после смерти его отца, заставляли Ричарда еще на дольше отложить свое отправление, до такой степени, что даже трубадур Гаусельм Файдит его порицал. Напоминая ему о великой чести быть первым крестоносцем, он подчеркивает, что, только отправляясь по морю, он ее действительно заслужит, и сожалеет о его промедлениях. Он также упрекает Ричарда в том, что он не сдержал слово и не прислал ему обещанную материальную помощь, что ему позволило бы тоже отправиться на Святую землю37[741]. Здесь также речь идет о финансовых причинах: Ричарду нужно было до отъезда собрать значительную сумму, и мы знаем о трудностях, которые ему пришлось пережить, чтобы добиться этого.
«Те, кто сражается»
Интерес Ричарда к крестовому походу был очевидным, и он искренне желал участвовать в нем и сражаться за дело Божье. Как и многие рыцари его времени и предыдущей эпохи, он был одновременно буйным и жестоким, виновным в больших ошибках, но также кающимся, озабоченным спасением своей души и в этом чувствительным к «индульгенциям», обещанным за крестовый поход. Они гарантировали, по меньшей мере, тем, кто отбывал, прощение исповеданных грехов. Урбан II утвердил это еще на Клермонском соборе во время Первого крестового похода в 1095 году,, и Урбан III повторил то же обещание в тех же выражениях во время Второго похода в 1146 году:
«Мы даруем им, властью Всемогущего Бога и Святого Петра, князя апостолов, которая была нам дана Богом, отпущение и прощение грехов, такие, какие были установлены нашим предшественником: тот, кто благочестиво совершит святое паломничество и кто осуществит его или умрет при осуществлении, получит полное прощение грехов, если он покаялся в них с чистым и смиренным сердцем. И он получит от Того, кто раздает вознаграждения, плод вечной благодарности»38[742].
Бернард Клервоский, проповедуя Второй крестовый поход, пошел еще Дальше, утверждая, что в противоположность мирским рыцарям, сражающимся со своими братьями с угрозой для души, рыцари Христа не подвергаются такому риску, убивая неверных:
«Рыцари Христа, наоборот, находятся в полной безопасности, сражаясь за своего Господа, они могут не бояться совершить грех, убивая своих противников, погибнуть, если сами себя убьют. Какая бы смерть ни была, как бы она ни наступила, она будет во имя Христа: в ней нет ничего преступного, она очень славная. В одном случае, это чтобы послужить Христу; в другом, она позволяет досадгнуть са' мого Христа: он позволяет, что, мстя за него, нужно убить врага, и чтобы утешить рыцаря он отдается ему охотнее. Так, скажу я, рыцарь Христа идет иа смерть, ни в чем не сомневаясь; но он умирает с еще большей безопасностью: он сам получает выгоду от своей смерти, а Христос от смерти, которую он дает»39[743].
Бернард писал эти строки, думая о тамплиерах, постоянных рыцарях Христа, но его слова применительны ко всем крестоносцам. Ричард, вероятнее всего, также испытал воздействие этих концепций крестового похода, делающими из рыцаря, сражающегося за возвращение Святой земли, воителя Божьего, сражающегося ради своего спасения с мечом в руке, как и следует для его ранга.
Тем не менее, в мыслях Урбана II, Рауля Канского и даже Бернарда Клервоского крестовый поход является результатом метаморфозы, своего рода отрицанием обычного рыцарства. Он требует от каждого рыцаря соблюдения новых моральных обязанностей. Через некоторое время после Первого крестового похода епископ-поэт Марбод Реннский, был одним из тех редких людей, кто напомнил, что каждый рыцарь должен сражаться с неверными, чтобы быть достойным этого звания40[744]. Не все пошли за ним по этому пути.
Несмотря на искренние обязательства Ричарда в крестовом походе, его действия на Святой земле не получили единодушного одобрения со стороны духовенства. Критики восстали против роли Ричарда за границей. Его упрекали, в частности, в том, что он старался ради своей славы, что больше внимания уделял операциям по укреплению личного престижа и выгоды в Сицилии, Кипре и даже, без особого успеха, на Святой земле, а также в том, что у него были дипломатические и довольно дружеские отношения с Саладином, с его братом и с сарацинами вообще. Французы прежде всего обвиняли его в заключении мирного договора с врагом41[745], и Амбруаз вынужден его оправдывать при каждой возможности, свидетельствуя мимоходом о плохом мнении, циркулировавшем по этому поводу по крайней мере в части армии. Он, например, подчеркивает, что даже во время дипломатических переговоров, отмеченных взаимными визитами и обменом подарками, Ричард продолжал бить врагов и рубить головы врагов, которые он выставлял напоказ в христианском лагере, и что подарки, полученные от сарацинов, никому не причинили вреда, в противоположность действиям некоторых христиан, которые «воровали из его кошелька» — если бы не эти последние, Ричард завоевал бы всю Сирию, заявляет он вопреки очевидности42[746].
Его колебания, оцененные как излишняя осмотрительность и нежелание двинуться по направлению к Иерусалиму, когда все крестоносцы, в том числе из его лагеря, желали освободить Святой город и Гроб Господень, навлекли на него еще больше критики и непонимание со стороны его верного сторонника Амбруаза, который разделяет в этом вопросе точку зрения французов, являвшихся обычно целью его сарказма. Результатом этого, как мы знаем, были возросшие глубокие разногласия между крестоносцами, и Гуго Бургундский составил о Ричарде «плохую песню», иронизируя по поводу бесславного поведения короля, который ответил ему песней такого же рода, высмеивавшей герцога. Амбруаз, однако, полностью преданный делу короля Англии, порицает такой образ действий: Бог не мог отдать победу, как он это сделал во время Первого крестового похода, столь разобщенной и мало озабоченной делом армии43[747]. На протяжении всего рассказа он пытается стереть этот образ крестоносцев, связанный не только с Филиппом Августом, который очень быстро вернулся назад, чтобы устроить с Жаном Безземельным заговор против Ричарда, но также и к последнему, чей несвязный выбор и слабые результаты они подчеркивали. Сам Амбруаз предоставляет этому доказательства, раскрывая причины, побудившие его написать, — прежде всего, желание оправдать крестоносцев, которые столько страдали за Господа и испытали беды не только в Сирии, но и во время дороги домой, когда многие погибли на море, во время кораблекрушений:
«Многочисленны те, кто, будучи неосведомленным, много раз рассказывали, в своем сумасшествии, что они ничего не делали в Сирии, так как они не завоевали Иерусалим. Но они не очень хорошо знали о том, что случилось, и порицали, ничего не зная, ни разу не ступив туда ногой. Что же до нас, кто там был, кто видел, что там произошло, и вынужден был вынести те же муки, мы не должны врать по поводу того, что перенесли те, кто страдал во имя Бога, и что мы видели собственными глазами44[748].
Амбруаз не единственный, кто принимает во внимание эти неблагоприятные слухи по поводу крестоносцев. Рауль де Коггесхолл также упоминает о них. Более того, он их разделяет. Для него все горести, которые они испытали на обратном пути, кораблекрушения, разделения, засады, различные сложности, даже пленение, в том числе и Ричарда, — все это является результатом высшего наказания «дезертирам Бога», которые не выполнили миссию, которая была на них возложена. В его план входила передача им Иерусалима и Святой земли, и они смогли бы подчинить страну, если бы сражались, вместо того чтобы сдаться. Смерть Саладина, за которой последовали споры его наследников, является тому доказательством45[749]. Значение присущей справедливости еще является фундаментальным компонентом средневекового мировоззрения. Провал и горе свидетельствуют о неблагосклонности Господа и о его наказании46[750].
Невозможно не заметить в ангажированном рассказе трувера-жонглера Амбруаза пропаганду, главным образом предназначенную для того, чтобы «поправить дела» крестоносцев, и особенно Ричарда. Однако даже в этом рассказе внимание акцентировано на рыцарских добродетелях короля Англии, совершенных на Святой земле во благо Божьего дела и христианства, но восхваление их показывает, насколько они присущи самому Ричарду, проявившему себя, особенно во время крестового похода, как модель короля-рыцаря.
Каковы же добродетели, которые так нравится восхвалять и которых ожидают от каждого члена этого сословия с момента его рождения? Литература того времени, лучше чем любой другой источник, предоставляет нам их отражение. Эпические песни, посвященные таким персонажам, как Роланд, Оливье, Айоль, Гийом Оранжский, Жерар Руссийонский, Гарен де Монглан или Рено де Монтобан, превозносят, прежде всего, храбрость, военное мужество, физические и моральные качества, которые делали из героя несомненного воина. Романы, ни в чем не принижая эти чисто военные качества, которые всегда составляли основную черту романтических героев, добавляют ко всему прочему другие более куртуазные добродетели, которые Церковь сразу же пытается христианизировать или скорее изменить и сосредоточить в форме своих собственных доктрин, как она пыталась сделать раньше для войны, с крестовым походом.
Этот процесс разработки и восстановления происходит даже в эпоху Ричарда, и нельзя еще полностью применить к рыцарству его времени идеализированный образ, который нам рисуют романы начала XIII века и, в частности, написанный Раулем де Уденом в 1210-1220 годах Roman des eles — «катехизис идеального рыцаря», по определению великого романиста Александра Миша47[751]. К этому времени храбрость не только является синонимом к слову «военное мужество», но также означает ценность, залог признания, который воспитывает человека. Рауль де Уден превозносит над всеми рыцаря, символ gentillesse (благородства), что, по его словам, является залогом достойного поведения. Два крыла, упомянутые в названии его поэмы, называются «Щедрость» и «Учтивое поведение».
Первое — «Щедрость» — учит хорошо давать, щедро, без расчета и намерения получить что-то взамен; второе — «Учтивое поведение» — учит хорошо вести себя в обществе, отвергнув гордыню, бахвальство, чванство, злословие, зависть, но любя радость, песни и дам. Автор по этому поводу предается долгому рассуждению на тему любви, ее радостей и горестей, ее счастья и ее угроз, сравнивая ее с морем, вином и розой48[752].
Этот маленький учебник знаний правил хорошего тона восхваляет в основном физические качества и формы поведения, которые под влиянием поэтов и романистов понемногу усваиваются, чтобы сделать из рыцаря модель идеального аристократа, приобщенного к культуре, приветливого и любезного, умеющего жить и любить, пить, петь и ухаживать за дамами. Удивляет тот факт, что из-под пера этого человека, воспитанного в духе церкви, вышла лишь краткая ссылку на миссию, которую Церковь так давно пыталась приписать рыцарству. Оно должно почитать и защищать церковь, поскольку, как пишет он и как выражается позднее Дама с озера в воспитании Ланселота, для этого она и была когда-то создана. Самая лучшая «добродетель» в ее глазах это «Святую Церковь прославлять*.
Но каким образом? Об этом ничего не сказано. И это скрытое упоминание (только пятнадцать стихов в собрании из шестисот шестидесяти) кажется лишь своего рода уступкой вынужденному почтению к религии. Вся остальная поэма посвящена восхвалению мирских качеств куртуазного рыцарства, которые Ричард в литературной среде двора уже научился применять и, возможно, почитать.
Храбрость, щедрость, учтивость являются в конце XII века основными добродетелями рыцарства. И не случайно Амбруаз оправдывает в этих выражениях один из своих рассказов, касающихся короля Англии, во время его высадки в Акре, чтобы «служить там Богу»:
«Учтивость, храбрость,
Щедрость — вот чем он руководствуется
В жизни»49[753].