Аристократическое военизированное общество
Самой главной обязанностью рыцарей было сражение. Не удивительно, что почти в каждом литературном произведении Средневековья восхваляются качества, ожидаемые of каждого солдата: храбрость, физическая и моральная смелость. Эти чисто военные качества были приняты и в некотором роде «восстановлены» аристократией с того момента, как ее члены стали вести себя как воины, на своем уровне начальников, управляющих и хозяев.
Такое понимание не является, однако, очевидным фактом и не проявилось во всех слоях общества. Оно характеризует возникновение общего мировоззрения в отдельно взятом обществе — в аристократическом обществе Запада, которое после внедрения социальных структур, обозначаемых удобным, но не совсем отвечающим действительности термином «феодализм»1[754], оценивает военные качества. Они стали необходимыми в военизированном обществе, где центр политической, административной, судебной и экономической власти находился в замке. Исполнителями этой власти, олицетворяемой на местном уровне владельцами замков, были их воины, их milites, одновременно защитники, покровители, грабители и порой угнетатели безоружного населения.
Далекие германские корни такой системы ценностей не вызывают сомнений. Суммарное их изложение можно найти у Тацита, который, как хороший римлянин, уважающий социальные ранги и гражданскую иерархию, удивляется, видя, как почти «варварский» народ прославляет военные добродетели; он удивляется еще больше, видя у них начальника, соперничающего в смелости со своими сотоварищами в сражении, которые ему полностью преданы и будут считать себя обесчещенными, если не будут сражаться так же хорошо, как и он2[755]. Это сотоварищество, эта личная преданность и этот культ военной силы в лоне германского комитата распространились, как подтверждают сегодня все историки, в западном средневековом обществе. Они ему обеспечили свою базу, свою систему ценностей, даже если они испытали в процессе развития некоторые изменения и смягчения отчасти под влиянием Церкви. Но Франко Кардини прав, подчеркивая, что «нельзя говорить о преемственности между германским воином и средневековым рыцарем — есть только скачок в культуре»3[756].
Придание большего значения этим качествам, присутствующим в меровингском и каролингском мире, было, вероятно, также связано с тем, что единодушно было названо «мутацией тысячного года», понятием, которое недавно разделило историков на соперничающие школы. Многие, и мы можем с сожалением это констатировать, иногда теряли чувство меры и руководствовались эмоциями, а не аргументами.
Споры здесь недопустимы4[757]. Так как все, мутационисты и антимутационисты, соглашаются, по крайней мере, в одном — в возрастающей роли в средневековом обществе XI века замков и рыцарей. Они или занимают «естественное» место в системе правления князей, у которых они в своей массе находятся в подчинении, играя роль факторов порядка, как считают «антимутационисты»; или, наоборот, находятся в самом сердце настоящего политического, социального и экономического переворота, превратив окрестности замка в автономные территории, избегая централизованной власти, переживающей период упадка, — в этом случае рыцари играют роль зачинщиков политического и социального беспорядка и экономической тирании на местном уровне, как считают мутационисты. Впрочем, существовало большое количество региональных вариантов, согласно которым короли и графы умели (или не умели) сохранять власть над рыцарями, у которых, как утверждает Иоанн Солсберийский, в середине XII века было в руках данное правителями оружие, необходимое, чтобы диктовать свои законы.
Во всяком случае, начиная с XI века звучит искренняя и столь частая похвала этим старинным военным качествам. Было ли это лишь «открытием» или же настоящей «революцией»? Заметен ли эффект этих перемен в ту эпоху, когда культура и латинская письменность, оставаясь в руках духовенства, начала занимать свое место среди мирян, в первую очередь среди правителей, окруженных семьями, родственниками и воинами?
Потому ли Церковь, которая так нуждается в рыцарях, уделяет большое внимание их качествам и позволяет еще большее восхваление, устное и письменное, например, в эпических песнях, к которым она привыкает, потому что в них воспеваются христианские подвиги против «язычников», неверных сарацинов? Все эти причины содержат часть правды, но это не столь важно. Эти неопровержимые феномены характерны для идеологического продвижения ценностей, которые почитаются мирской аристократией. И это военные ценности. На вершину добродетелей они ставят, по разным причинам. которые нам надо разобрать, «храбрость», в высшей степени рыцарское качество, воспетое во всех своих формах в эпопеях, в небольших поэмах в стихах, в рифмованных хрониках и романах.
Эпический герой
«Песнь о Роланде», в начале XII века, предоставляет нам парадигму личности Роланда, модели эпического героя, всегда готового достать свой клинок, способного на красивые удары мечом и копьем, нацеленные на то, чтобы завоевать любовь короля5[758], завоевать признание и упрочнить свою славу, доказывая свою смелость, доходя при этом до крайностей (и даже до чрезмерности, когда Роланд доходит до того, что отказывается трубить в рог, призывая на помощь, что привело к поражению и гибели христиан из арьергарда6[759]). Откуда такое поведение? Роланд поступил так не столько для того, чтобы получить венец мученика, а для того, чтобы избежать высшего упрека, обвинения в трусости, которое не смывается. Такой упрек привел бы к тому, что были написаны «плохие песни» о нем, позорящие не только его, но и всю его семью, его клан, его потомство, навсегда обесчещенное. Чтобы избежать этого позора, рыцари эпопеи и романов в некотором роде приговорены к героизму. Один специалист в области средневековой литературы отнес к разряду «культуры стыда» эту систему ценностей, которая из-за социального давления и положений морали провоцирует рыцаря на переход всех границ в поисках подвигов7[760]. Эта система существует еще до конца XIII века, но уже смягченная и улучшенная двумя веками размышлений. Жуанвиль, например, рассказывает о нерешительности, проявленной во время сражения при Мансуре Эраром де Сиври, раненным в лицо и потерявшим многих своих людей:
«„Сир, если вы считаете, что ни меня, ни моих потомков в этом не упрекнут, я позову на помощь графа Анжуйского, которого я вижу посреди поля”. А я ему сказал: „Мессир Эрар, мне кажется, что вы окажете себе великую честь, если отправитесь за помощью для нас, чтобы спасти наши жизни, так как и ваша в большой опасности”; (...) он спросил совета у всех присутствующих там рыцарей, и все ему посоветовали то, что я ему посоветовал»8[761].
К этому страху бесчестия прибавляется иногда формальное уважение к личной клятве, добровольному обету, сделанному Богу, как в случае Вивьена в «Песне о Гийоме»: он поклялся никогда не отступить перед сарацинами на поле боя. Та же песнь, как и большинство эпопей, противопоставляет такому поведению героя без страха и упрека трусость антигероев, которые, как Тибо де Бурж и его подчиненный Эстюрми, бахвалятся перед битвой, но проявляют малодушие при ее приближении, постыдно дезертируют с поля боя, предают своих товарищей, подвергнув их большей опасности, добавляя моральную грязь их страха к физической грязи, которая за этим следует9[762]. Так в различных литературных вариациях на тему сражающегося героя мы находим сущность проблематики рыцарства. Однако речь здесь идет только о наиважиейшей задаче солдата во всех армиях мира — не сбежать во время сражения, не дезертировать с поля боя, «не выйти из строя», не получив приказа, не бросить своих товарищей. Это центральная позиция военного регламента, основной элемент всей военной деонтологии, а не отличительный знак рыцарства.
Однако именно рыцари, которым легче покинуть поле боя и которые чаще так поступают, берут на себя обязательство уважать эти принципы. В 1130 году Ордерик Виталий рассказывает об эпизоде, который объединил два упомянутых нами аспекта. Он рассказывает о чрезмерном желании молодого рыцаря Галерана де Мёлана проявить рискованную храбрость во время сражения при Бургтерульде в 1124 году. Нарушив приказ Амори де Монфора, этот молодой Галеран, желая с помощью оружия сделать себе имя10[763], хотел атаковать противников, принявших оборонительную позицию. Он уже представил их побежденными. Но Амори его отговорил: вражеские рыцари сошли с лошадей, а значит, имеют намерение сражаться до конца, так как, по его словам, рыцарь, который спешился, готов победить или умереть, но не покинуть поле боя11[764]. Другие презирали своих врагов, которые собирались сражаться как простые пехотинцы, и видели в них только сборище крестьян и слуг, неспособных, в их глазах, оказать достойное сопротивление цвету рыцарства Франции и Нормандии, который стоял перед ними12[765]. Галеран первым повел за собой в бой войско из сорока рыцарей. Но он потерял лошадь, убитую под ним выстрелом из лука, с другими приключилось то же самое еще до того, как они смогли что-нибудь предпринять. Галеран был взят в плен с восьмьюдесятью рыцарями, а большинство его сотоварищей пустились в бегство.
В 1141 году в сражении под Линкольном, в то время как многие рыцари (среди которых многие принадлежали к знати, чьи имена Ордерик Виталий называет) поддались панике и разбежались кто куда, король Англии Стефан и его соперник Ранульф спешились, чтобы сражаться вместе с пехотинцами, подбадривая их таким образом и показывая, что их обязанность — сражаться до конца13[766].
В истории этого периода известны многие примеры массового бегства рыцарей, оставляющих своих пехотинцев в крайне тяжелом положении и обрекающих их на верную смерть. Ричард де Девиз рассказывает об очень суровом правиле, существующем на этот счет и об обещанных наказаниях виновным — утрата воинского пояса для всадников (то есть их положения), ампутация ноги для пехотинца14[767].
Дезертирство знаменосца еще тяжелее, так как это может заставить ошибочно подумать о приказе об отступлении или поражении и привести к массовому бегству с поля боя. Гийом де Нефбург рассказывает по этому поводу о недоразумении, произошедшем с Генрихом Эссексом, знаменоносцем короля Генриха II, во время сражения в Уэльсе. Ошибочно подумав, что король погиб, он опустил знамя, знак единения, и бросился бежать, распространяя ложную весть о смерти короля. Он был обвинен в предательстве Робертом де Монфором, который вызвал его на судебный поединок; проиграв этот бой, Генрих Эссекс был признан виновным и приговорен к смерти. Его наказание было смягчено самим Генрихом II, но он должен был уйти в монастырь и оставаться там до конца дней своих, а все его имущество было конфисковано15[768]. Однако здесь речь не шла о явной трусости, а всего лишь об ошибочном суждении.
Известно бегство (или скорее отказ) графа Стефана Блуаского во время Первого крестового похода в Антиохии, когда он счел ситуацию крестоносцев, окруженных огромной мусульманской армией эмира Карбуки, безнадежной. Стефан на время уехал из города по медицинским причинам, но его отсутствие было так плохо воспринято, что ему инкриминировали симуляцию болезни, с целью покинуть войско и подготовить свой побег. Его «трусость» была повсеместно заклеймена позором, и его жена Адель, дочь Вильгельма Завоевателя, не смогла вынести этого. Достойная наследница своего отца дала понять своему мужу, слишком мудрому, чтобы быть героем, что его долг — снова отправиться в Святую землю, чтобы смыть эту грязь с рода. Он принял участие во второй экспедиции в 1101 году и на этот раз нашел там славную смерть, которая его реабилитировала16[769].
Бегство рыцарей не было непостижимым в ту эпоху, и возможно, именно поэтому рыцарская этика выносит такой суровый приговор. Потому эпопеи описывают своих героев, благородных рыцарей нечувствительными к страху17[770]; потому также писатели в полном составе празднуют храбрость и отвагу западных рыцарей и бичуют, наоборот, малодушие, трусость восточных воинов, в частности, греков, которых Жоффруа Малатерра в конце XI века, Гальфрид Монмутский через сорок лет, а хронисты Ричарда в конце XII века неизменно причисляют к изнеженному народу, неспособному к войне, ленивому, привыкшему к предательству и бегству18[771].
Однако соответствует ли эта отвага, так расхваливаемая французскими рыцарями, действительности? Почему авторы так настаивают, что это качество присуще «великим»? Филипп Контамин пришел к выводу, что общий пафос эпопей, хроник, биографий, романов и других повествовательных документов «заставляет думать, что храбрость — это манера поведения прежде всего аристократическая, благородная, связанная с расой, кровью, родством, как индивидуальное действие, пружиной которого является амбициозность и алчность в области временных благ, озабоченность славой, почестями, посмертным признанием. Нужно избегать позора, к которому ведут леность, праздность и трусость»19[772].
Личность среди толпы
Настаивание на индивидуальной храбрости, добавляет Контамин, могло заставить поверить, что средневековая война — это серия личных подвигов, поединков. В действительности же все было несколько по-другому. Известно, по крайней мере из работ Ж. Ф. Вербрюггена, что средневековое рыцарство было эффективным благодаря своей сплоченности20[773]. Рыцари были разбиты на плотные отряды и практиковали коллективную атаку, в котором личная инициатива была слабой, а военная тактика более разработана, чем это можно было предположить. При таких условиях коллективная сплоченность являлась качеством первостепенного значения, приобретаемым благодаря упражнениям и турнирам, подкрепленным классовым сознанием и заинтересованностью в добыче. Индивид в реальности имел меньшее значение, чем это утверждают литературные источники. Страх и смелость следует скорее понимать в контексте этого коллективного критерия. Рыцари боялись оказаться незащищенными в этом безликом, большом теле, в компактной массе рыцарства, чья власть, скорость, защитное оружие и единство обеспечивали почти полную защиту. Более всего они боялись оторваться от массы, быть схваченными и безоружными попасть в руки противников-пехотинцев, которые, будучи бесчувственными «к рыцарскому кодексу», не колеблясь, их убьют.
Для спроведливости по этому поводу следует упомянуть некоторые нюансы. Первый касается противопоставления индивид-коллектив, в котором не нужно заходить слишком далеко. Довольно долгое время средневековые сражения описывались, опираясь исключительно на документы, представлявшие все только самое лучшее: на песни о деяниях и романы. Эти литературные произведения акцентируют внимание на индивидуальных действиях их героев, из которых им легче составить физический и моральный портрет, к которому читатель или слушатель может себя приравнять, отвечая таким образом на ожидания публики и обеспечивая одновременно их успех. Рыцарская обязанность — это, прежде всего, коллективное действие, а средневековые сражения не представляли собой череду рыцарских поединков. Наоборот, битвы были очень редкими, а преобладали в основном осады, грабительские рейды и разрушения. К тому же даже в битвах или простых стычках рыцарство не всегда играло первостепенную роль. Это только в повествованиях все внимание сосредоточено на элитных воинах, военной аристократии, рыцарстве, и еще больше на индивидах, в частности благородных сеньорах и правителях.
Однако можно также заметить, что если нарративные источники так настаивают на личных достижениях некоторых рыцарей, в основном (но не всегда) сеньоров высокого статуса, то их действия считались действительно важными, определяющими или, по меньшей мере, могли быть таковыми. Если некоторых из них в действительности (и это так) попрекали за отсутствие смелости, а других, наоборот, прославляли за храбрость, это значит, что поведение и военные качества этих людей могли быть различимы в массе, несмотря на коллективный характер действия. Впрочем, даже в этой сплоченной службе личность как таковая не исчезает, не больше, чем в современных командах, практикующих коллективную игру. Победа, конечно, является результатом не суммы персональных действий, а скорее самоотверженности и связности всех в единении и коллективном действии. Команда, состоящая из блестящих личностей, имеет все шансы перенести свои качества на массу посредственных игроков, пусть и лучше сплоченных. В коллективном обязательстве, каким бы массивным оно ни было (а оно должно быть таким, чтобы быть эффективным), каждый рыцарь в конечном итоге оказывается лицом к лицу с одним противником. В массе противников в момент столкновения он противопоставлен одному противнику, в натиске, который за этим следует, в данный момент он имеет перед собой одного соперника, которого надо проткнуть мечом или копьем. Жизненная необходимость изначальной сплоченности не противоречит индивидуальной ценности каждого рыцаря, входящего в состав группы.
Иными словами, индивидуальная ценность, храбрость, «отвага» каждого, если они используются в интересах коллектива (и вот камень преткновения в этой проблеме), вносят свой вклад в общую победу и играют первостепенную роль.
Впрочем, у нас есть доказательство того, что было сказано. В турнирах, как и в военных противостояниях, на которые они еще походили в эпоху Ричарда, бойцы, после коллективных схваток, умели выделить уважительные достижения каждого воина и выбирали среди них тех, кто всех превзошел своей храбростью. Они «получали награду», как в турнирах, так и в настоящих сражениях; их называли «добрыми рыцарями». Это еще было при Людовике Святом, как свидетельствует Жуанвиль, знавший также имена некоторых известных личностей, которые в сражении выказали трусость, но решивший не упоминать их в своем произведении, чтобы не запятнать их память, поскольку с того времени их уже нет в живых21[774]. В равной степени известно, что, будучи озабоченными личной славой, некоторые рыцари не соблюдали дисциплину и стремились напасть раньше, быть в самой гуще событий, нанести первый удар, что рассматривалось как честь, вожделенная и постоянно требуемая.
Все эти реальные факты должны нас научить не противопоставлять слишком систематично личность коллективу. Храбрость каждого полезна рыцарству в целом и в таком случае прославляется, если она в его интересах, и порицается, но часто с недоговорками, если она может ему навредить. Это можно проследить в уставах рыцарей тамплиеров, чья образцовая сплоченность и дисциплина вызывали всеобщее восхищение, несмотря на некоторые существенные недостатки некоторых из них. Отметим, что и трусость здесь тяжело наказывается, и чрезмерная отвага тоже сурово карается. Брат, который покидает поле битвы, чтобы спасти свою жизнь, исключается окончательно из ордена («потеря дома»); а тот, кто атакует или выходит из строя без разрешения, исключается временно («потеря одежды»); если же он гонфалоньер (знаменосец), он заключается в кандалы и теряет свою должность. Возможно лишь одно отклонение от этого правила: если рыцарь видит христианина, чья жизнь оказалась под угрозой, потому что тот «оторвался от своих по глупости», его совесть может побудить его броситься на выручку; он может это сделать, но должен сразу же вернуться на свое место в строю22[775]. В уставе тамплиеров это единственное исключение. «Обычное» рыцарство, во всей своей красе, наоборот, считает, что им предписана обязанность помогать рыцарям, которым угрожает опасность. Стыдно ее не соблюдать. Во время крестового похода Ричарда в 1191 году в битве при Арсуре, граф Дрё был сильно порицаем за то, что не последовал этому правилу. И, наоборот, во время той же битвы Амбруаз свидетельствует о нарушении дисциплины госпитальерами. Ричард отдал приказ спокойно переносить нападки и провокации сарацинов, а госпитальеры воспротивились этому решению, сочли его признаком малодушия и начали атаку, не дождавшись приказа:
«Сеньоры!
Нас принимают за трусливых людей, Никогда я не испытывал такого стыда, А ведь никого из моих людей нельзя в этом упрекнуть»23[776].
В другом эпизоде в июне 1192 года во время нападения турок на христианский лагерь под Беит-Нуба один рыцарь ордена госпитальеров, Роберт Брюггский, опередил знамя своего ордена из-за избытка отваги; атакуя одного турка, он проткнул его насквозь копьем. Глава ордена хотел наказать его за эту недисциплинированность, но представители знати, «знатные люди», встали на его сторону, прося, чтобы ему простили эту отвагу24[777].
Восхваление «бескорыстной» храбрости и отказ без причины покинуть поле сражения, подобно Ролаиду или Вивьену, какими бы ни были обстоятельства, не следует считать непререкаемыми, даже в эпопеях ХИ века. Очень рано встает вопрос о достойном отступлении, когда всякое сопротивление становится бесполезным, бессмысленным, и следует, наоборот, в общих интересах спасти жизнь, чтобы сохранить шансы для будущей победы как мести за нынешнее неизбежное поражение, или же по другим высокоморальным причинам. Такой случай изложен, например, в «Песне о Гийоме», где эпический герой, оставшись один в живых после массовой атаки сарацинов, решает вернуться к себе, пересекает вражеские линии, переодевшись в неверного, чтобы сообщить своей жене Гибурк о поражении и о смерти ее племянников, собрать новое войско, чтобы забрать их тела, и если возможно, отомстить за их смерть. Несколько раз поэт настойчиво замечает, что, оставляя поле боя иноверцам, Гийом не убегает — он уходит.
Здесь заметны признаки появления новой проблемы, которая, абстрагируясь от самого действия, акцентирует внимание на мотивации, способной изменить моральный облик. Эти новые элементы вмешиваются в прогрессивное формирование рыцарской этики25[778].
«Лучшие рыцари в мире»
Другой важный нюанс имеет отношение к страху. Я не считаю разумным противопоставлять в этом вопросе эпических и романтических героев, которые якобы были «нечувствительными к страху», реальным рыцарям, которым, наоборот, он свойственен. Настойчивость, с которой литературные произведения акцентируют внимание на храбрости их героев, осмеливающихся противостоять многочисленным врагам, способных быть сильнее, когда жизни угрожает опасность, и сражаться порой до смерти, но чаще до победы, подчеркивает, несомненно, идеал, к которому нужно стремиться, недосягаемый в своей силе и своем совершенстве, но в то же время и представляет модель, не . выходящую за пределы нормы и личного опыта реальных рыцарей. Этот идеал лишь превосходит их своей чрезмерностью, своей облагороженностью, не потому, что этим героям не ведом страх (что сделало бы их инопланетянами), а потому, что они способны победить его и действовать, несмотря ни на что. За исключением отдельных случаев, когда ирреальность происходящего создает комический эффект (например, персонаж Райнуарта обладает геркулесовой силой и способен разгромить и уложить на месте целый вооруженный эскадрон с помощью бревна, которое не смогло бы поднять несколько человек, объединивших свои усилия), эпические герои погружены в обычную среду рыцарей, где они выражают свои чувства и страхи. Их ценности схожи. Только их шкала отличается, а их интенсивность в десять раз выше.
По этой причине эпопея, вопреки своей гиперболической пропорции карикатуре (а возможно, благодаря ей), сохраняет реалистический характер, противостоящий тональности романов, погружающих в мир грез, фей, шарма и приворотных зелий, магов и талисманов, условностей и секретов, где герой следует слову чести или молчанию, формуле или желанию, пари и оказывается в другой вселенной, по другую сторону зеркала, где он становится эффективным или, наоборот, недейственным. В эпической песне герой является сверхчеловеком, потому что он превосходит себя, но сохраняет при этом свою человеческую сущность, испытывает те же страдания, те же страхи, что и обычные люди, воспитывает в себе те же достоинства. И именно благодаря своей верности этим воспеваемым ценностям ему удается победить страх, и он тут же становится образцом для реальных рыцарей26[779].
Известно, что они становились такими. В 1066 году при Гастингсе один жонглер призывает к храбрости нормандских воинов, которые собирались противостоять войскам Гарольда, напевая им песнь о подвигах Роланда в Ронсевальском ущелье27[780]. Со времен Первого крестового похода до 1100 года отвага лучших рыцарей сравнима с отвагой Роланда или Оливье, как впоследствии, мы увидим это, с наилучшими военными подвигами Ричарда. Модель сохранилась в памяти, провоцируя на подражание, воспроизведение.
В воображении ли только? Или также частично в реальности? Произведения, которые в XI и XII веках описывают высокие подвиги рыцарей, вероятно, чрезмерно напыщенны. Однако они восхваляют те же виды поведения, доказывая этим существование некоего осмоса между мирами эпических героев и рыцарей, получавших больше удовольствия от эпических песен, которыми они могли вдохновляться и в которых могли находить свое отражение.
Восхваление отваги и смелости, то есть дерзости и неустрашимости, очевидно, не так далеко зашло в латинских источниках, более пропитанных христианской религиозностью. Тем не менее, оно начинает обобщаться в хрониках XI века и еще больше в XII веке. Еще более значительным является то, что принцы и короли представлены все чаще и чаще в качестве рыцарей, а не только военачальниками и стратегами. Они смешиваются со сражающимися, провоцируя их на храбрость словом и примером.
Случай Вильгельма Завоевателя уже был упомянут: автор его панегирика Гийом де Пуатье начинает свою повесть о его правлении с момента посвящения его в рыцари, когда он, получив оружие и власть герцога, заставил всех соседей дрожать от страха. Повествуя о битве при Гастингсе, представленной на гобелене из Байе, он описывает Вильгельма среди своих воинов, вооруженных тем же оружием, и говорит, что он выглядит внушительнее с обломком копья, чем те, кто пользуется длинными дротиками, и он выше, чем Цезарь, так как одновременно генерал и солдат. Во время другого сражения, при осаде Домфрона в 1050 году, Вильгельм Завоеватель отправляет к Жоффруа Мартеллу молодых знатных разведчиков, чтобы прощупать почву. Жоффруа с помощью своих глашатаев дает знать, что завтра утром он придет «будить часовых Вильгельма»; он хорохорится, стараясь показать, что не боится личного противостояния: «он заранее говорит о том, какие у него будут в сражении конь, щит и доспехи»; чтобы можно было его узнать, примериться к нему в поединке даже среди толпы28[781].
Аристократия в эту эпоху принимает рыцарство или, по крайней мере, его ценности. Принцы больше не гнушаются называться milites и даже приказывают изображать себя на монетах и картинах в образе рыцарей, как это сделал на своей надгробной доске (которая сейчас находится в Мане) Жоффруа Плантагенет. Они также принимают этот образ на своих печатях, как это делали многие сеньоры XI века, а также сам Ричард в XII веке. Они желают, чтобы их видели держащими меч в руке; не меч правосудия, с которым они правят, сидя на троне, а меч всадника, или копье, украшенное знаменем, отображающим гордость, которую они испытывают, сражаясь в качестве рыцарей.
Становится ясно, что эти военачальники, должно быть, обладают храбростью, перешедшей от их подчиненных. Хронисты, обязанные петь им хвалебные песни, пытались иногда их сравнивать с «лучшими рыцарями в мире». Это титул, который Амбруаз дал королю Ричарду, но которым Гийом Маршал мог гордиться в эпоху правления Генриха II и который Гизельберт де Монс, например, в 1137 году дал Жилю де Шин в знак признания его храбрости и щедрости, проявленной как на турнирах, так и на войне. Он и правда за морем убил льва, не с помощью стрел, а будучи вооруженным только копьем и щитом, как настоящий рыцарь29[782].
Угроза сурового порицания малодушных и трусов, ложившегося пятном на весь их род, была, вероятно, достаточной причиной для того, чтобы стимулировать боевой пыл рыцарей. Сюда также добавляете^ благосклонность дам, если верить текстам любого жанра, которые добровольно ассоциируют (и в идеале, и в действительности) любовь с храбростью. Согласно хронисту Ламберту д’Ардру, Арнулю де Гиню в 1084 году удалось заполучить в жены дочь Бодуэна д’Алоста благодаря своим подвигам в турнирах, слухи о которых достигли ушей последнего и очень сильно его впечатлили. Век спустя его тезка, посвященный в рыцари своим отцом в 1181 году, прилежно посещает все турниры и состязания и своими подвигами соблазняет графиню Иду Булонскую30[783] Исторической реальности известно много подобных случаев. Литературе еще больше. Тема бедного рыцаря, получавшего благодаря своему победоносному мечу руку и сердце девушки знатного рода, занимает здесь важное место, питая, несомненно, мечты, фантазии, надежды и храбрость рыцарей среднего статуса, сыновей обедневших семей или младших, оставшихся без наследства. Для Бертрана де Борна, так же как и для Гийома IX Аквитанского до него, дама может быть благосклонна только к одному рыцарю, доказавшему свою храбрость, щедрость и учтивость. Со своей привычной склонностью к провокации он даже утверждает, что дама, взявшая себе такого любовника, получала прощение всех грехов:
«Любовь хочет, чтобы любовник был хорошим всадником, умело обращался с оружием, был щедр на подарки, говорил свободно и благородно, был способным на красивые поступки и слова, где бы то ни было, настолько, насколько власть ему позволяет, был приятным в общении, учтивым и привлекательным. А дама, которая спит с таким любовником, очистится от всех своих грехов»31[784].
Можно найти множество примеров связи любви с рыцарством в романах, современных эпохе Ричарда Львиное Сердце32[785]. Кретьен де Труа сам рассказывает о принципе, сформулированном еще предком Ричарда по материнской линии, принцем-трубадуром Гийомом IX Аквитанским: дама, достойная ею называться, согласилась бы отдать свою любовь и свое расположение только храброму рыцарю. Так, чтобы заслужить любовь одной красавицы, дочери своего сеньора (которая никогда не согласится полюбить его по-другому), конюх Мелиан де Лис должен пройти посвящение в рыцари и сразу же доказать свои способности в турнире, организованном отцом его возлюбленной. Она сама комментирует две причины своего требования: совершив подвиги, рыцарь докажет свою любовь к ней и покажет «как он ею дорожит»; своими боевыми способностями он покажет, заслуживает он ли ее33[786].
Последняя причина может быть интерпретирована двояко. С одной стороны, здесь отражается вышеупомянутое: храбрость зажигает любовь в сердцах молодых девушек — так также считают сторонники рыцарства в споре с духовенством в этом вопросе. С другой стороны, причина может быть более корыстной: боевая сила необходима, чтобы обеспечить защиту даме и ее землям, приданому, которым она обеспечивает своего мужа, давая свое согласие34[787]. Испытание на деле иногда необходимо, так как столь превозносимая храбрость может некоторых спровоцировать на хвастовство или, по меньшей мере, на преувеличение своих достоинств.
В эпоху Ричарда автор романов Готье д’Аррас свидетельствует о распространении этой идеи, подвергая в своем «Эракле» осуждению дам, которые предпочитают скромности хороших рыцарей болтовню говорунов. Такое отношение, говорит он, толкает рыцарей на то, что они становятся жонглерами, так как каждый пытается отыскать способ понравиться своей подруге. Дамы несут большую ответственность, уделяя внимание истинным рыцарским достоинствам, они способствуют распространению доблести, превозносят рыцаря и могут улучшить его35[788].
Эту же идею можно обнаружить у Гальфрида Монмутского, а впоследствии у Васа в основном тексте Артуровской легенды и идеологии. Храбрость здесь ассоциируется с другой фундаментальной ценностью в рыцарской этике, хотя она больше аристократического происхождения, чем военного, — с щедростью. При дворе Артура она связана с храбростью в лице короля, который благодаря ей окружает себя лучшими рыцарями в мире. При его дворе ни одна дама не посчитает достойным отдать свою любовь рыцарю, который трижды победоносно «не доказал» свое мужество в рыцарских противостояниях. Это моральное правило, говорит он, имело два преимущества: оно делало дам целомудренными, а рыцарей благородными, должными превзойти себя, доказывая свою любовь36[789].
Интерес дам к подвигам рыцарей показан различными способами, одним из которых является все более частое присутствие дам на турнирах, которые в эпоху Ричарда являются замаскированными войнами, происходящими на открытой местности, а не на закрытом поле с трибунами и ареной. Однако дамы здесь тоже присутствуют, литература и иконография, особенно в конце XII века, представляет их нам на вершине замковых башен и на городских стенах; это они часто передают рыцарю, считавшемуся лучшим воином, приз, который обозначает его победу и обеспечивает ему славу и хвалу.
Кретьен де Труа первый попытался решить в некоторых своих романах различные проблемы, создаваемые отношением между любовью и рыцарством, и представил более высокий идеал, чем простой поиск подвигов37[790]. В «Эрике и Эниде», например, он выводит на сцену конфликт, который может противопоставить любовь храбрости, когда полное удовлетворение любовью после свадьбы может привести к тому, что сеньор начнет пользоваться доходами со спорного имущества и забывает постоянную погоню за подвигами, необходимыми для поддержания его славы рыцаря. Гийом Маршал высказался по поводу молодого короля Генриха, который скучал в Англии, лишенной войн и турниров, что слишком долгое бездействие стало причиной стыда молодой знати:
«Все хорошо об этом знают, что слишком долгое пребывание в покое постыдно для благородного человека38[791].»
Кретьен де Труа по поводу своего героя Эрика уточняет причины его бездействия: супружеское блаженство заставило его забыть о «рыцарских» упражнениях, то есть о его боевой смелости39[792]. Он не умаляет его щедрости, так как этот крупный сеньор продолжает «содержать» своих рыцарей, поддерживать их, дарить им подарки, снабжать всем необходимым и даже больше, чтобы они могли соответствовать своему статусу и участвовать в турнирах. Но сам он их оставляет, слишком поглощенный счастьем и любовными утехами, которым он предается со своей женой Энидой. Это гедонистическое поведение было плохо расценено, и снова распространяется слух о его трусости. Герой пришел в упадок! Является ли супружеская любовь препятствием для обязательной рыцарской храбрости? В противоположность многим романистам, Кретьен де Труа пытается показать, что в этом нет ничего страшного, и реабилитирует любовь в браке. Мария Французская в то же время идет по еще более оригинальному пути, делая из чувства, которое я бы назвал «настоящей любовью», двигатель всякого благородного и достойного действия. Пусть эта любовь расцветет в рамках брака или вне его, это не имеет значения в его глазах, так как социальные условия иногда делают из брака настоящего врага истинной любви, действительно основополагающей ценности. Рыцарство и свадьба не всегда являются хорошей парой, но рыцарство и «настоящая любовь» всегда должны идти в паре40[793]. Эта проблема разрешена совершенно иным образом, нежели у французских адептов кельтских легенд о Тристане и Изольде41[794]. Здесь закладывается фундамент рыцарской любви, вызывающей храбрость. Это всемогущая любовь, в основном адюльтерная, по причинам одновременно социальным и психологическим, к которым мы вернемся позже. Кретьен де Труа, кажется, сам использовал это настроение в довольно оригинальной манере в своем романе «Рыцарь с повозкой», где внебрачная связь героя с королевой Гвиневрой приводит его к подвигам, а также к повиновению, то есть к позору, принятию всего бесчестия, пренебрежению специфическими ценностями рыцарства, смыслом чести и заботой о славе. На самом деле по недвусмысленной просьбе королевы и лишь для того, чтобы ей понравиться, он соглашается пренебречь своей славой и всей надеждой храбрости, соглашаясь сражаться как можно хуже, подвергая опасности свою жизнь. Артуровские романы еще больше расширяют тему внебрачной любви, порождавшей храбрость, что повлекло за собой поэтическую реакцию духовного вдохновения, возможно, появившегося уже в неоконченном «Рассказе о Граале» Кретьена де Труа, который пытается одухотворить темы Артуровского поиска и образы его главных персонажей42[795].
Несмотря на эту реакцию, ассоциация храбрости и внебрачной любви правит в эпоху Ричарда. В начале ХШ века Жервэ де Тильбюри оплакивает нравы, которые он считает извращенными, и приводит против адюльтера пример лебединой верности молодой знати, знающей вкус любовных схваток и высоких военных подвигов в эпоху, когда, по его словам, «разврат притягивает хвалу, когда внебрачная связь является знаком, который разоблачает героя, когда скрытая благосклонность дам и молодых девушек стимулируют дерзость выдающейся знати»43[796].
Ричард Львиное Сердце при дворе Генриха II, так же как и при дворе Алиеноры, неизбежно столкнется с этими вопросами вместе с поэтами и жонглерами, которые касались этих тем. Как и рыцари его времени, он культивировал ценности, восхваленные в эпопеях, романах и большей части произведений, написанных для мирян, исходивших от авторов, разделяющих это мировоззрение.