Храбрость и щедрость, выдающиеся рыцарские качества, являются, прежде всего, выражением настойчивого поиска славы, которая может, с одной стороны, привести к гордыне (superbia), надменности, аристократическому высокомерию, близкому к презрению, и, с другой стороны, к бахвальству, самопропаганде с использованием информационных источников того времени, предназначенных для афиширования этой славы1[942]. Бурный и несдержанный темперамент короля Англии толкал его к этой крайности рыцарского поведения, несмотря на его приятные и почетные аспекты. И хотя поддерживался только благоприятный образ рыцарства, были-и другие, менее приятные его стороны.
Гордыня
Мы уже упоминали это показное качество в связи прибытием Ричарда и его флота. Везде, где его ждали соперники (или где он приказывал себя ждать), как на Сицилии, так и в Акре, король Англии делал все, чтобы появиться как спаситель, всемогущий король, не терпящий никакого сравнения со своими противниками, в частности с Филиппом Августом, которого он подавил своей роскошью, своим престижем и своей физической представительностью. Король Франции, замкнутый и кривой на один глаз, не подверженный зрелищным взрывам темперамента, не мог соперничать с ним в этом. Нельзя исключить возможность, что король Англии со времени своего отправления в крестовый поход планировал пропагандировать свой образ, а потому взял с собой историков и жонглеров, в частности Амбруаза, который был очень к нему привязан и всегда был готов воспевать его подвиги. Здесь нет ничего нового, подобные приемы были отмечены (и порицаемы!) еще Рожером де Ховденом, сообщавшим не о Ричарде, а о Гийоме Лоншане, епископе Или, который тоже использовал эту форму рекламы:
«Чтобы превознести и прославить свое имя, он приказывал писать подобострастные поэмы и льстивые песни; он пригласил из Франции, привлекая их подарками, певцов и скоморохов, чтобы они воспевали его имя на площадях»2[943].
Настроенный резко против всего французского, автор сильно критикует этот обычай использовать менестрелей, считавшийся типично континентальным. В том же упрекали и Гийома Маршала, обвиненного в том, что подкупил глашатая, чтобы тот громко и сильно произносил его имя на турнирах и благоприятно комментировал его подвиги3[944]. Но Ричард, не будем забывать об этом, прежде всего «француз», любитель эпических произведений и пропагандирующих «песен». Ведь он сам составил (или приказал составить своему окружению) такую песню против герцога Бургундского, который впоследствии использовал тот же прием и против него. Не удивляет и тот факт, что король пользовался услугами таких певцов, чтобы прославить свои подвиги и действия на Святой земле или где-нибудь еще.
Ричард, такой внимательный к распространению своей славы, выглядел довольно мрачным и не мог оценить чью-то другую. Например, современники вспоминают о его враждебности, переходящей в ненависть по отношению к Гийому де Барру, виновному в том, что осмелился соперничать с ним в безобидном поединке на Сицилии. Король, не колеблясь, осмеивал своих противников, в частности Филиппа Августа, как это часто отмечалось. Также вспоминается оскорбление, нанесенное герцогу Австрийскому, чье присутствие среди «завоевателей» он не одобрил при входе в Акру, осажденную герцогом еще с весны 1191 года, задолго до прихода в христианский лагерь Ричарда, к которому он присоединился, приняв его королевские щедроты. Ричард де Девиз напоминает об этом долгом присутствии герцога при осаде города, перед тем как передал этот эпизод:
«Но, так как, приказав нести перед собой свое знамя,, он, казалось, требовал часть этого триумфа себе, его знамя сбросили на землю, чтобы исполнить волю — на то специальный приказ оскорбленного короля Англии, — а насмешники стали топтать его, чтобы привести в негодность. Герцог страшно разозлился на короля, но вынужден был проглотить это оскорбление, за которое он не мог отомстить» 4[945].
Ригор не дает никакого объяснения такому поведению и довольствуется лишь упоминанием эпизода, который он размещает в другом контексте. Для него Ричард якобы взял у «одного правителя» это знамя герцога Австрийского, которое, к его большому стыду, Ричард приказал сломать и выбросить в глубокую помойную яму5[946]. Матвей Парижский, настроенный категорически против нормандцев, дает другую, отличающуюся версию событий. Для него конфликт между двумя принцами зародился еще в эпоху, когда Леопольд, отправляясь на Святую землю, приказал своему интендантству поехать вперед, чтобы приготовить ему ночлег. Там люди наткнулись на нормандскую лошадь из конюшни короля Ричарда, который
«с глупым и кипящим чванством людей этой страны» сказал, что имеет больше прав на ночлег, утверждая, что он первый приехал и занял это место. Сначала начались споры, потом перешли на оскорбления. Ричард, «чей ум частично был расположен удовлетворить требования нормандца», сильно разозлился на людей герцога: «Он поспешно приказал, презирая приличия, чтобы знамя герцога, сигнализирующее о том, что место занято, было сброшено в канаву с нечистотами». Выгнанный герцог пошел жаловаться королю, но-был лишь поднят на смех. Он обратился к Господу, прося его отомстить за такое оскорбление и наказать гордеца. Потом он вернулся к себе. Что было дальше, нам известно. Оскорбленный герцог принял участие в задержании короля Англии. Матвей Парижский отмечает в конце, что «Ричарду было стыдно за свое поведение, в котором себя горько упрекал»6[947]. Какими бы ни были настоящие причины этой ссоры, гордыня и некрасивое поведение Ричарда нельзя не отметить. Он проявил явное желание унизить партнера и впоследствии дорого заплатил за эту черту характера.
Другой пример надменности, близкий к «бахвальству», должен был работать на образ доблестного рыцаря-короля, но одновременно мог настроить против Ричарда тех, кто в этом видел черту самодовольства. Эпизод, упомянутый только Геральдом Камбрийским (падким на подобные «исторические слова» и другие истории, возможно выдуманные), произошел в 1197 году, когда Ричард предпринял строительство замечательной крепости Шато-Гайяр, имеющей репутацию неприступной. Перед людьми, которые любовались укреплениями, король Франции выражал счастье от того, что видит его таким могущественным, сожалея, что стены замка не из железа, так как, по его убеждению, после подчинения всей Нормандии, он подчинит Аквитанию и сможет присоединить эту крепость к своим владениям. Именно это и Случилось после смерти короля Англии. Но в то время заявления Филиппа Августа могли показаться претенциозными и посчитаться бахвальством. Слухи об этом дошли и до Ричарда, который ответил на это другим бахвальством, еще более провокационным, надменный характер которого подчеркивает Геральд:
«Как только эти намерения достигли ушей Ричарда, он, будучи очень высокомерным и злопамятным, дал этот ответ в присутствии многих членов своего окружения: „Черт возьми (у него была привычка повторять это кощунственное выражение, как и многие другие), даже если бы этот замок был из масла, а не из камня и железа, я бы не сомневался ни минуты в том, что защитил бы его достойно против него и всей его армии". Эти неслыханные заявления говорят о том, что он не искал помощи Бога, но он имел дерзость полностью положиться на силу своих рук в защите замка. Обманув надежду и опровергая эти горделивые слова, все случилось несколькими годами позже: король Филипп пришел и захватил замок»7[948].
Должны ли мы видеть в этих проявлениях гордыни и «превосходства» элементы, тесно связанные с рыцарским поведением короля? Вероятно, да. В конце концов, как и у Сирано де Бержерака, у Ричарда предки были родом из Аквитании, хоть он и не был гасконцем.
Милосердие, пощада и сострадание
Другие черты рыцарской этики имеют аспекты более приятные, упомянутые иногда в хрониках и развитые в литературных произведениях, в частности в романах об эпохе короля Артура. Кретьен де Труа в своей «Песне о Граале» излагает их принцип в форме заповеди, которой учили Персеваля во время его посвящения в рыцари
Горнеманом де Гоором: рыцарь должен избегать убийства обезоруженного или поверженного врага8[949]. Это, кстати, один из главных элементов рыцарской этики. Во всех своих романах Кретьен де Труа неизменно описывает начало практикования этой этики: герой-победитель, за исключением некоторых четко сформулированных случаев, сохраняет побежденному жизнь и берет его в плен. Ордерик Виталий по поводу битвы под Бремулем в 1119 году, рассказывая уже о последствиях, подчеркнул, что это противостояние, приведшее к пленению многих рыцарей как с английского лагеря, так и с французского, было малокровным:
«В этом сражении между двумя королями приняло участие около девятисот рыцарей. Только трое были убиты. Они были полностью покрыты железом, и как одни, так и другие старались не убивать друг друга из-за боязни кары Божьей и из-за их братства по оружию, предпочитали не убивать беглецов, а брать их в плен9[950].
Конечно, с одной стороны, мы можем допустить, что в этом рассказе монах больше излагает свою идеологию монастыря, чем идеологию рыцарей, и пытается применить к этому сражению каноны справедливой войны, чья теория была разработана Св. Августином10[951]. Впрочем, тот же Ордерик Виталий не преминул припомнить другие, более кровавые противостояния между рыцарями. Но мы не можем полностью отказаться от гипотезы, что эта этика, настаивающая на сохранении жизни побежденного противника в случае, когда речь идет о рыцаре, проникла в мировоззрение рыцарей. К более веской причине, состоявшей в том, что победитель мог получить выгоду в виде выкупа, добавляется еще некоего рода признательность несчастного противника, иначе говоря, уверение в подобном же отношении побежденного противника в случае собственного поражения. Эта этика создает чувство сотоварищества, общую идеологию, напоминающую своего рода «франкмасонство рыцарства»11[952], которую я предпочитаю приравнять к чувству принадлежности к элитной организации рыцарства.
Вероятно, эта общая заповедь, упомянутая Ордериком Виталием, более чем богобоязненность, требовала следовать традиции сохранить жизнь побежденному, крикнувшему: «Пощади!» Она обязана своим успехом скорее вполне понятной заинтересованности рыцарей, чем их естественному благодушию и человечности победителя. Она долгое время препятствовала возникновению будущих «законов войны», и в первую очередь образованию рыцарской этики, которая имеет лишь благородную сторону. Вездесущность этой темы «милосердия» в романах эпохи короля Артура вынуждает нас признать некое соответствие этой темы с действительностью, не только из-за влияния романтических героев на рыцарей реального мира12[953].
Однако есть границы применения этого обычая, они касаются главным образом христианских рыцарей, сражающихся между собой внутри христианства. Еретики и неверные вдвойне исключены, так как они не христиане, не рыцари. Так что их можно уничтожать без страха и упрека. Св. Бернард, впрочем, называет «злом», а не «убийцами» тех, кто убивает неверных во время сражений на Святой земле.
Тем не менее, военная храбрость турецких рыцарей и уважение, которое они внушали своим противникам, способствовали тому, что очень рано, возможно с первого крестового похода, и на протяжении всего XII века, сформировалась идея о всеобщем рыцарстве, стирающем границы национальности и религии. Легенда, связанная с Саладином, считавшемся примером рыцарства, несмотря на то что он был мусульманином, доказывает это убеждение, уже упомянутое в комментариях хронистов к первому крестовому походу, которые утверждали, что только турки и «франки» могли требовать быть названными рыцарями по причине их военной доблести. Чтобы это объяснить, хронисты придумывают общее происхождение двух рас: франки и турки произошли от троянцев, предков всех рыцарей13[954].
Один из многочисленных примеров принятия этого поведения рыцарским менталитетом эпохи Ричарда Львиное Сердце предоставляет нам довольно красочный эпизод. В «Песне о Гийоме» герой во время сражения выбил из седла турецкого короля Дераме, разрубив ему бедро ударом меча. Племянник Гийома, очень молодой Ги, видит «язычника», корчившегося от боли на траве. Он сразу же достает свой меч и отрубает ему голову, вызвав этим неодобрение дяди, возмущенного таким нарушением принятых правил. Он выражает свой приговор в довольно грубых выражениях, доказывая этим существование почти повсеместного кодекса чести, запрещающего убивать раненого соперника, неспособного себя защитить: «Негодяй, нечестивец, как тебе хватило наглости поднять руку на раненого! Это тебе припомнят при всем дворе»14[955]. Без малейших эмоций и сожалений молодой человек оправдывается, упоминая об общей пользе от этого: конечно, у сарацина не было бедра, но у него оставались гениталии, и мог произвести на свет короля, который был бы следующим завоевателем христианских земель. Это оправдание (которое, отметим мимоходом, может также примениться по отношению к христианскому противнику, к соседу, например) кажется таким убедительным Гийому, что он сразу же похвалил мудрость такого молодого человека, и, не колеблясь, уже сам отсекает при следующей возможности голову сарацинского противника, пораженного при таких же условиях. Кажется, здесь речь идет о попытке оправдать уничтожение мусульманских «рыцарей» в противоположность уже установившейся традиции не убивать обезоруженного раненого противника. Известно, например, что Вильгельм. Завоеватель «лишил воинского пояса» нормандского рыцаря, который якобы отрубил голову раненому Гарольду на поле битвы при Гастингсе15[956].
Ричард, кажется, сам извлекает пользу из этого пункта рыцарского кодекса. Мы помним, как однажды он был подвергнут опасности, преследуя своего отца Генриха II. В момент, когда он почти догнал его, Гийом Маршал, преданный старому королю, сделал крутой поворот, чтобы защитить своего хозяина, и напал на графа Пуату. Ричард был без кольчуги: он бросился за отцом без подготовки, не собираясь сражаться. Согласно Гийому Маршалу, который пересказывает эпизод, будущий король вел себя не очень бесстрашно; он попросил о пощаде:
Шпоры звенели.
Это приближался граф Ричард.
И когда он увидел его разворачивающимся.
Он от страха закричал: «Черт возьми! Маршал, Не убивайте меня, это будет дурно. Ибо я совсем безоружен».
И Маршал ему ответил:
«Пусть дьявол вас убьет! А я не стану»16[957].
Гийом Маршал, как мы знаем, положительно ответил на просьбу о «пощаде» графа Пуату и довольствовался тем, что убил его лошадь, оставив рыцаря пешим, что прекращало всякую погоню. Возможно именно по этой причине, став королем, Ричард взял Гийома Маршала к себе на службу и дал ему в жены самую богатую наследницу королевства.
А Ричард, практиковал ли он сам когда-нибудь эту «пощаду»? Примеров этого у нас нет. Некоторые случаи «милосердия» короля, упомянутые хронистами, не могут быть причислены к этой теме. Они говорят о «жалости» короля по отношению к дочери Исаака Комнина, проигравшего «императора» Кипра, который, почувствовав свое поражение, вышел из крепости и направился к королю, чтобы сдаться. Ричард довольствовался тем, что отправил его дочь к королеве Беренгарии в плен, как это было предусмотрено в предыдущих соглашениях, нарушенных Исааком17[958].
Более поздняя легенда, переданная Матвем Парижским, свидетельствует о более характерном знаке милосердия Ричарда по отношению к изгнанному рыцарю. Он рассказывает, как один английский рыцарь из Нью-Фореста, который довольно давно взял привычку незаконно охотиться в королевских лесах, был схвачен на месте преступления и приговорен к изгнанию королевским судом. Этот закон, карающий всех виновных в преступлении на охоте, изданный Ричардом, был более милосердный, чем его предшественников — до него нарушителям выкалывали глаза, их кастрировали или отрезали ногу или руку; но король посчитал нечеловечным то, что люди калечат Божьи создания. Он приказал, чтобы карали виновных тюрьмой, или изгнанием из Англии или Гаскони, или даже штрафом, но без нанесения увечий. Воин был изгнан вместе со своей женой и детьми и должен будет просить милостыню, чтобы прокормиться. Решив однажды воззвать к милосердию Ричарда в Нормандии, он его встретил утром в церкви, где он слушал мессу. Он вошел, дрожа, но не осмелился подойти к королю, так как едва ли у него была человеческая внешность по причине его большой бедности. Он начал неистово молиться перед распятием, чтобы Бог помирил его с королем. Король услышал его молитвы и слезы, увидел, что он искренен в своем раскаянии, и это вызвало его восхищение. Он приказал привести воина и спросил, кто он такой. Тот назвал себя преданным человеком, как это делали его предки, и рассказал свою историю и причины своих просьб. Король спросил его: «Ты сделал в своей жизни что-нибудь такое же хорошее, как и это раскаяние перед распятием?» Воин рассказал, откуда ему пришла такая набожность. Ее причины восходили к давнему событию. Его отец и другой рыцарь поссорились; второй убил первого, когда рассказчик был еще совсем молодым. Ребенок-сирота решил отомстить за отца и убить этого убийцу, но безуспешно, так как тот скрылся. Наконец, в один день пасхальных праздников, став в свою очередь рыцарем, он встретился с ним один на один. Он вытянул меч, чтобы убить его, но тот спрятался за крестом на камине, так как он постарел и не мог защитить себя должным образом. Он заклинал его во имя Господа нашего не лишать его жизни; он торжественно поклялся заплатить капеллану за то, чтобы он помолился за спасение покойного. Взволнованный, разжалобившийся рыцарь вложил меч обратно в ножны и отказался убивать его. Так благодаря благоговению перед распятием он простил убийце смерть своего отца. Ричард высоко одобрил, похвалил поведение рыцаря и сказал ему: «Ты поступил мудро, так как распятие тоже услышало твое раскаяние». Потом он подозвал своего канцлера и приказал составить грамоту, по которой воин был бы восстановлен на своей земле и в своем статусе. Автор делает вывод: «И это милосердие, которое проявил набожный король Ричард и в других случаях, мы на это надеемся, спасло его от опасности приговора и мук»18[959].
Эта история является, прежде всего, примером славы распятия, культ которого начинает распространяться в эту эпоху. Она, во всяком случае, является характерной для нравов и религиозных чувств, которые Церковь пытается привить, а также примером великодушия и сострадания Ричарда, способных уберечь его в ином мире от наказания, как возмездия за грехи.
Среди грехов, в которых упрекают короля Англии, фигурируют на видном месте, наряду со страстью к роскоши, гордыня, алчность и жестокость. Рауль де Коггесхолл, пересказывая смерть короля в 1199 году, описывает в нескольких строчках его карьеру и его несбыточные мечты о наследнике трона. Увы! Ричард принадлежал к «огромной толпе грешников», так что даже его похвальное желание отправиться освобождать Иерусалим было преисполнено гордыней, роскошью и суетной растратой богатств. Достигнув вершины славы, он не сумел остаться скромным в победе и еще больше предался греху, с сердцем, . переполненным . гордыней, алчностью, кровавой дерзостью и жестокостью:
«Он не понял, что своей победой он обязан Господу, не засвидетельствовал Спасителю свою признательность и не исправил в своей душе отходящие от норм нравы, которые он принял во время бурной юности. С возрастом он становился таким жестоким, злоупотребляя этим, что обо всех действиях, достойных уважения в начале его правления, все забыли»19[960].
К счастью, добавляет он, несколько хороших поступков (паломничество на могилу святого Эдмунда, набожность и постоянное присутствие на мессах, милостыня бедным и т. д.) и особенно, в конце жизни, его искренняя исповедь и его покаяние в прошлых ошибках, которые, может быть, обеспечат ему Божье радушие и смягчение заслуженного наказания.
Другие хронисты также упрекают Ричарда в бесполезной жестокости. Для Гервасия Кентерберийского, именно эта крайняя жестокость толкнула баронов Аквитании на восстание против него и на присоединение к его брату Генриху и помешала Генриху II пойти в крестовый поход20[961]. Геральд Камбрийский принимает эту ошибку, но считает обвинений несправедливым, так как его бешенство и дикая жестокость исчезли, как только в Аквитании прекратились беспокойства. Ричард стал мягким и добродушным, находя нужное равновесие между строгостью и чрезмерной снисходительностью21[962]. Тот же Геральд говорит по поводу причины смерти короля, что он погиб от стрелы, выпущенной из арбалета, «которым он слишком часто жестоко злоупотреблял»22[963]. Нам не известно точно, на какие события он намекает. Хронисты описывают много случаев жестокого использования оружия, которое могло лежать в основе этого общего суждения. Вряд ли речь здесь идет об одном христианине, который отрекся от веры и был взят в плен вместе с двадцатью четырьмя турками; чтобы наказать вероотступника, «король приказал поставить его напротив лучников и проткнуть его стрелами»23[964]. Отступника вряд ли кто-то будет жалеть.-Рауль де Коггесхолл, тему которого продолжил Матвей Парижский, рассказывает, как один шпион короля Англии однажды ночью заметил посланников Саладина к герцогу Бургундскому, которые несли ему богатые подарки — пять верблюдов, нагруженных золотом, серебром и шелковыми тканями. Он засел в засаде с несколькими рыцарями, схватил мусульманских посланников на обратном пути и доставил их пленными к королю Англии. Один из них, подвергнутый пыткам, признался во всем, что Саладин приказал сказать и отдать герцогу Бургундскому. Наследующий день Ричард вызвал к себе герцога и предложил ему пойти на Иерусалим, на что тот ответил отказом. Тогда Ричард обвинил его в предательстве и в качестве доказательства упрекнул его в подарках, полученных от Саладина. Герцог все категорически отрицал. Тогда Ричард позвал своего шпиона и пленных посланников, которые раскрыли всю правду к большому стыду герцога Бургундского. Потом король приказал своим слугам пронзить стрелами посланников Саладина на глазах у всей армии. Армия, добавляет он, «сильно удивилась такому акту жестокости, так как она не знала, что сделали эти люди и откуда они пришли»24[965]. Однако в данном случае речь идет о точных и ограниченных «уничтожениях», к тому же осуществленных на «неверных» во время крестового похода, и маловероятно, что эти действия вызвали сильное осуждение. Еще меньше они могли оправдать обвинение против Ричарда в момент его смерти: несмотря на личное, довольно частое, использование арбалета, ничего не позволяет нам утверждать, что Ричард мог быть главным ответственным за массовое использование этого оружия в конфликтах между христианами Западной Европы, вопреки официальному запрету на его использование (так же как и лука) Вторым Латеранским собором в 1139 году25[966].
Обращение с пленниками
Возможно, этот упрек в чрезмерной жестокости вызван массовым уничтожением пленных мусульман, которое имело место по приказу короля после взятия Акры. Ответственность за это уничтожение, естественно, возложена на Саладина христианскими источниками и на Ричарда — мусульманскими источниками. Как одни, так и вторые обвиняли противоположные стороны в несоблюдении договоренностей. Все или почти все сходятся на том, что именно король Англии первым казнил своих пленников. Саладин, в отместку, поступил так же несколько позже с христианскими пленниками. Согласно Ричарду де Девизу, король Англии приказал обезглавить сарацинских пленных, за исключением одного благородного, потому что ему не удавалось получить от Саладина Святой Крест, передача которого была предусмотрена по договору26[967]. Согласно Матвею Парижскому, сарацины должны были вернуть Крест, освободить полторы тысячи христианских пленников и заплатить семь тысяч золотых безантов. Но добавляет он:
«когда наступил назначенный день возврата, Саладин не выполнил ни одного своего обещания. Чтобы наказать их за такое нарушение договора, двум тысячам шестистам сарацинам отрубили головы. Жизнь сохранили лишь самым важным из них, которые были отданы в распоряжение королей» 27[968].
Ригор дает другую версию событиям, но также возлагает ответственность за резню на сарацинов, которые не могли удовлетворить предусмотренные условия:
«Но так как они не могли осуществить то, что они поклялись сделать, король Англии, очень разгневанный, приказал вывести пленных язычников за город, общим количеством в пять тысяч и больше, и приказал отрубить им головы, оставив лишь самых могущественных и богатых, от которых он получил огромную сумму в качестве выкупа»28[969].
Согласно Амбруазу, Саладин нарушил условия договора и «оставил пленных погибать, не придя на помощь». Он «не выполнил свои обязательства» и вел себя «как неблагородный и презренный человек и не освободил своих людей, приговорив их к смерти; он потерял свое доброе имя, которое так уважалось»29[970]. При таких обстоятельствах Ричард принял решение казнить своих пленников: две тысячи семьсот сарацинов были выведены за город и убиты. Амбруаз радуется этому и интерпретирует это как Божью милость, как месть за полученные от этих нечестивцев удары мечом и выстрелы из арбалетов. Рожер де Ховден воспроизводит письмо короля Англии, в котором он смутно высказывает свое мнение по этому поводу. Люди из цитадели Акры, понимая, что долго они не продержатся, решают сдаться, если их оставят в живых, на что король соглашается. Но сарацины нарушили договор (по неуказанным причинам), и Ричард решился «исполнить свой долг»:
«Итак цитадель Акры поспешила сдаться, нам и королю Франции; мы оставили в живых сарацинов, которые охраняли и защищали ее. Было даже заключено соглашение, полностью подтвержденное Саладином, согласно которому Саладин нам возвращает Святой Крест и полторы тысячи живых пленников; он сам назначил день, когда должны будут быть выполнены пункты договора. Но по истечении назначенного срока, так как договор, который они приняли, был разорван, мы приговорили к смерти около двух тысяч шестисот сарацинов, как и следовало это сделать. Но мы сохранили жизнь некоторым знатного происхождения, при помощи выкупа которых мы надеемся выкупить Святой Крест и некоторых христианских пленников»30[971].
Рожер де Ховден, со своей стороны, дает объяснение, которое более детально, но все же остается несколько запутанным. Для него Ричард 13 августа угрожал Саладину, что отрубит головы пленным сарацинам, если он не поспешит выполнить все пункты договора. Саладин ответил в том же духе: «Если ты обезглавишь моих язычников, я обезглавлю твоих христиан»[972]. Но Саладин тянул время и не возвращал ни Крест, ни пленников, ни деньги, обещанные в обмен на жизнь своих людей. Он попросил о дополнительной отсрочке, но король отказал. Тогда 18 августа Саладин приказал обезглавить христианских пленников, а король в тот же день повел свое войско в атаку на своего противника. Узнав о массовом убийстве пленных христиан, Ричард, однако, приказал сделать то же самое с мусульманскими пленниками только через два дня, 20 августа. Эта версия, очевидно, пытается оправдать действия короля, превратившиеся в обычные «репрессии», последовавшие за казнью накануне христиан Саладином. Даже лучше: Ричард был благодушен, не торопя исполнение решения о казни, назначенной на предусмотренный день.
Мусульманские летописцы не скрывают тот факт, что Саладин пытался выиграть время, не торопясь выполнять условия договора, но не меньше обвиняют короля Англии, постыдным образом нарушившего слово. Согласно Имаду ад-Дину аль-Исфахани, у франков были чрезмерные требования: они якобы хотели, чтобы им сначала были переданы пленники, потом сто тысяч динаров, а к тому же представлен Святой Крест, который должен был к ним вернуться. Саладин не доверял им, однако заплатил им часть суммы и показал Святой Крест христианам, которые распластались перед ним, теперь соглашаясь, что все пункты были соблюдены. Но Ричард вероломно через некоторое время выдвинулся в сторону мусульманского лагеря, чтобы атаковать его, держа по-прежнему пленников у себя. Люди Саладина посчитали, что христиане пришли с какой-нибудь мирной миссией и поскакали им навстречу; но «эти негодяи» бросились на пленников, убили их всех, а трупы оставили на земле. Было сражение, и отныне мусульмане отказались заключать соглашения, не вернули ни заключенных (автор ничего не говорит об их судьбе), ни обещанный выкуп, ни Крест, который был возвращен в сокровищницу, «не для того, чтобы его уважить, а чтобы унизить»32[973].
Баха ад-Дин соглашается с тем, что Саладин медлил с выплатой, но еще больше подчеркивает предательство короля Англии, который открыто нарушил свое слово:
«Когда король Англии увидел, что султан не спешил с выполнением сказанных выше условий, он нарушил свое слово по отношению к мусульманским пленникам, с которыми он подписал соглашение. Они оставят город, при условии сохранения им жизней; если бы султан отдал ему все, что нужно было, они могли бы спокойно уйти со своим имуществом, со своими женами и детьми; если бы султан, наоборот, отказался это сделать, к ним бы отнеслись как к пленникам. Совсем наоборот, король нарушил слово и показал свои потаенные мысли, уже появившиеся до подписания соглашения. Когда он получит деньги и пленников (освобожденных французов), он воплотит в жизнь свой план, о чем говорят впоследствии даже его единомышленники»33[974].
Согласно Имаду ад-Дину, Ричарду были привычны такие нарушения, либо из-за непостоянства, либо из-за предательства. Это был случай предыдущих переговоров, произошедших 8 ноября 1191 года:
«Что же до корреспонденции короля, то она не достигла своей цели, так как он вел себя с обычным непостоянством. На самом деле, каждый раз, когда он заключал договор, он его нарушал и разрывал. Каждый раз, когда он договаривался о деле, он его обращал и осложнял. Каждый раз, когда он давал слово, он его нарушал. Каждый раз, когда ему доверяли секрет, он его выдавал. Каждый раз, когда говорили, что он будет верным, он предавал. Когда мы считали, что он улучшит, он все портил. Он делал только гадости»34[975].
Систематическое уничтожение пленников стало редким явлением на Западе в середине XII века, во всяком случае, в странах, где развивалось рыцарство со своей специфической этикой, отдающей приоритет взятию противника в плен и его освобождению за выкуп. Этот варварский обычай имел место лишь в определенной местности, в частности на границах королевства Ричарда, на кельтских землях Шотландии и Ирландии. Эти народности с репутацией дикарей, в противоположность англо-нормандским рыцарям, с которыми они сражались, воевали в основном без кавалерии, за свою свободу или жизнь, а не за зарплату или вознаграждение, и не беспокоились ни о кодексе чести, ни о судьбе пленников35[976]. Калечение гарнизонов крепостей или захваченных городов больше не практикуется и считается аморальным, кроме случаев, когда нужно наказать взбунтовавшихся вассалов36[977].
Однако известно, даже на Западе, большое количество исключений из этой практики смягчения нравов37[978]. Во время своих кампаний «по усмирению» Аквитании Ричард и его наемники совершили большое количество таких репрессий, предавая огню села и урожай, истребляя население сельской местности, калеча или убивая гарнизоны захваченных замков. Но тогда речь шла о наказании восставших вассалов, и известно, что феодальное право оправдывало такое отношение к ним, запрещенное по отношению к «обычным» врагам38[979]. Однако в борьбе Ричарда против Филиппа Августа, в частности после его возвращения из плена, хронисты отмечают очень четкое увеличение этих бесчинств. Так, Рожер де Ховден рассказывает, как после провала одного из многочисленных перемирий между двумя королями каждый из них проник на земли другого, чтобы истребить их население, разжиться добычей и пленниками, сжечь деревни, доходя даже до уничтожения заключенных противоположного лагеря39[980]. В своем конфликте с братом Жоффруа, в Пуату, Ричард также совершает несколько актов жестокости и присоединяется к общей практике выкупа. Так, в 1183 году он приказал убить всех заключенных вассалов его брата, каким бы ни был их статус, и сам осуществил несколько казней40[981].
Случай был довольно частым во время крестового похода, где традиции рыцарства не были в ходу и где практиковалось уничтожение как с одной, так и с другой стороны. Так, и мы это видели, Ричард приказал без малейших угрызений совести утопить сарацинов с захваченного египетского корабля возле Акры. Согласно Амбруазу, во время одного морского сражения перед тем же городом, турецкая галера было силой затянута в порт, и ее экипаж был перерезан христианскими женщинами:
«Радость была велика. Вы бы видели приближающихся женщин с ножами в руках, схвативших турок за косички и дергающих со всех сил, чтобы оторвать головы, которые они складывали на земле41[982].
Естественно, существовал риск репрессий, как это было во время всеобщей резни в Акре, что иногда могло служить тормозом. Один мусульманский хронист отмечает, например, что 24 июня 1191 года христиане заживо сожгли одно пленника; сразу же мусульмане сделали то же самое, и на этом все закончилось42[983]. Взаимность не всегда, однако, играла роль смягчения. Так, если верить Матвею Парижскому (но, возможно, факт вымышленный), Саладин спросил у христианского пленника, как бы тот к нему относился, если бы они поменялись местами. Пленный ответил с достоинством, даже торжественно:
«Вы бы получили от меня главный приговор; так как вы самый заклятый враг моего Бога, ни одного сокровища не было бы достаточно, чтобы вас выкупить; и так как вы настаиваете на своем законе, который хорош для собак, я бы отрубил вам голову своей собственной рукой»43[984].
Саладин ему ответил, что он только что сам себе вынес приговор, и отрубил голову пленнику, руки которого были связаны за спиной, что сразу вознесло его в ряды мучеников. Саладин, нам это известно, также обезглавил или казнил тамплиеров и госпитальеров, взятых в плен во время сражения под Хаттином в 1187 году. Так что такие резни не были чем-то из ряда вон выходящим. Эпизод казни пленных мусульман по приказу Ричарда не является событием того же порядка, так как оно произошло после заключения соглашения, в период недавно заключенного перемирия и стало нарушением данного слова, реальным или кажущимся, что очевидно противоречит рыцарскому кодексу, находящемуся на стадии развития.
Слово чести
Выражение «слово чести» еще не появилось в эту эпоху, но идея уже родилась. Уважение к данному слову является одной из баз рыцарской этики; оно необходимо для проведения переговоров, касающихся выкупа пленного рыцаря. В романах, как и в реальности, известно много случаев, когда побежденные «были освобождены под честное слово», оставались в целости и сохранности при условии, что они станут пленниками у сеньора их победителя или придут сдаваться в назначенный день, после того как сообщат родственникам о своем положении и попросят их собрать сумму, необходимую для их выкупа. Конечно, продолжают практиковать традиции залога: брат, сын, родственник выступает в качестве гарантии, занимая временно место пленника. Но в течение XII века нравы смягчаются, и к заложникам все больше относятся как к гостям; впрочем, нет смысла и плохо относиться к заключенным, за которых назначен хороший выкуп. Расходы за предоставление жилья и пропитание включаются в сумму требуемого выкупа. В XII веке ослабление семейных уз, скачок индивидуализма, о чем свидетельствует волна рыцарских романов, где главными героями становятся герои-одиночки, которые являются странствующими рыцарями, развитие «куртуазной морали», других менее известных факторов, требуют оценки слова, которое мы называем словом чести.
Здесь речь идет о глубокой эволюции мировоззрения, являющейся результатом, некоей формой освобождения от церковного влияния общества. В действительности это слово торжественно, но лишено всякого религиозного ритуала. Это не клятва, произносимая над реликвиями, несущая возмездие в случае нарушения. Оно обладает ценностью, или во всяком случае к этому стремится, в лоне аристократического общества. Соблюдение этого слова влияет на репутацию только того, кто его дал. Оно самодостаточно. Но оно достоверно только тогда, когда человек, который его дает, получает, так сказать, поручительство известной и уважаемой группы людей, своего рода «моральной личности», к которой он принадлежит. Итак, мы имеем дело со своего рода «сословием», обладающим одновременно социо-профессиональным, моральным содержанием и сильным идеологическим, даже религиозным сопутствующим значением. Это рыцарство, которое во второй половине XII века приобретает привилегии дворянства. Таким образом, мы можем говорить именно о рыцарстве, а не о тяжелой кавалерии, какой бы элитной она ни была.
Король Англии Вильгельм Рыжий на заре XII века уже провозглашает об этой черте «мировоззрения». В 1098 году, сделав пленниками многих рыцарей Пуату и Мана, он к ним относится благородно. Он приказывает снять с них путы, чтобы они могли спокойней питаться, после того как они дали слово, что не воспользуются этим, чтобы сбежать. Своим подчиненным, которые высказывают сомнения по поводу эффективности данного метода, он грубо отвечает в следующих выражениях:
«От меня далека мысль, что доблестный рыцарь может нарушить свое слово. Так как, если он это сделает, он всегда будет презираем, как внезаконник»44[985].
Конечно, здесь речь идет о словах, приписанных королю монахом, и можно полагать, что он переносит на рыцарство часть своей монастырской этики. Но автор, Ордерик Виталий, несколько раз указывал на недостатки этой морали, совершенные многими другими персонажами. Если упреки будут бессмысленными, если мы согласимся придать этому рыцарству, причем лишенному давления со стороны церкви, этики, ему свойственной. С конца XI века своего рода «кодекс чести» требует, чтобы уважали слово, данное даже «неверным». В 1086 году в Испании, когда король Альфонс VI готовился нарушить слово, данное марокканскому султану Юсуфу, его от этого быстро отговорило его окружение, которое считало неблагородным такое поведение45[986]. Отметим, тем не менее, что здесь речь шла о поведении королевском и о финансовых или политических расчетах, а не о пленении или освобождении «на слово», что было чисто рыцарской чертой. Конечно, у этой этики были недостатки, но их упоминание, наоборот, свидетельствует о признанном существовании этого качества. Так, в 1198 году, согласно многим английским хронистам, Гийом де Барр, взятый в плен Ричардом возле Манта, несмотря на данное слово, сбежал, пока рыцари короля были заняты другими пленниками. Правда, Гийом де Барр, со своей стороны, приводит другую причину своего плена, которая могла бы объяснить этот видимый недостаток. Согласно его версии, король Англии, неспособный его победить, убил мечом его лошадь, чтобы схватить его. Это первый едва ли рыцарский жест (но абсолютно не запрещенный) был в этом случае в основе второго, что еще больше укоренило мысль, что рыцарская этика стоит на пути формирования, но только в умах. Очевидно, не было никакого «юридического действия», но результатом этого была долгосрочная вражда между Ричардом и Гийомом де Барром, перешедшая в драку в Мессине46[987]. Известно очень много недостатков этой этики в ходе крестовых походов, первый из которых заключался в том, что Ричард уничтожал сдавшиеся гарнизоны, несмотря на данное слово. Сам Саладин не строил иллюзий по этому поводу: во время мирных переговоров с Ричардом, он, доверившись своему окружению, сказал, что нарушения договора христианами не заставят себя ждать, и письмо, написанное некоторое время спустя после подписания договора между Саладином и Ричардом, описывает западных европейцев как бесчестных, так как вероломство является главной чертой их характера47[988]. Но здесь речь идет об отношениях между западноевропейцами и «врагами веры», и все христиане не разделяли справедливость Людовика Святого. К большому удивлению его окружения, тот потребовал, чтобы сарацинам вернули десять тысяч ливров (из двухсот тысяч), которые удалось ловко удержать во время выплаты его выкупа48[989].
Иордан свидетельствует в своей рифмованной хронике, написанной в конце XII века, о почти единодушном принятии этой стороны морали рыцарства. Он упоминает храбрость одного смелого рыцаря по имени Гийом де Мортимер, который во время сражения атаковал многих противников, в том числе и рыцаря по имени Бернард де Балиоль, сброшенного им наземь с лошади. Гийом сразу же сделал его пленником «на слово». Автор уточняет: «Вот так поступают с рыцарем», показывая, что таким вот был обычай его эпохи, ставший отныне характерным для нравов рыцарства49[990].
Можно сравнить, как было сказано выше, это «слово чести» с мирской клятвой. Оно имеет противоречивый характер, но, так же как и в клятве, необходимо тщательно соблюдать все формальние аспекты и нюансы сказанного слова. По этому поводу можно сравнить поведение Ричарда Львиное Сердце с поведением королевы в романе «Тристан и Изольда». Обвиненная завистниками при дворе короля Марка, ее мужа, в интимных отношениях с Тристаном, королева считает себя обязанной произнести привселюдно, поклявшись на святых реликвиях, торжественную клятву. Король и его двор собрались, чтобы послушать ее на лугу возле реки. Изольда, прежде чем произнести клятву, приказала передать Тристану, чтобы он находился напротив этого места на другом берегу реки, переодевшись в прокаженного. Наконец, она сама приходит на этот берег и открыто просит крепкого «прокаженного», своего любовника, перенести ее на другой берег реки, чтобы присоединиться к придворным и не намочить полы платья. Он переносит ее на шее на другой берег, где уже собрались все. Там, Изольда оправдывается бесстыдно двусмысленной клятвой, которую Господь может только поддержать:
«Господа, Господь пришел мне на помощь! Я вижу здесь святые реликвии. Послушайте , клятву, которой я поклянусь, чтобы вернуть уверенность королю Марку. Господом, святым Вратарем, всем святым, что здесь есть, этими реликвиями, и теми, которых здесь нет, и всём, что есть в мире, я клянусь, что ни один мужчина не был у меня между ног, если не считать этого прокаженного, который был моим вьючным животным и перенес меня сюда, и моего мужа, короля Марка. Я исключаю только этих двух мужчин из моей клятвы, и никого больше. Что же касается этих двух, прокаженного и короля Марка, моего мужа, я не могу отрицать этого факта. Да, я держала этого прокаженного между ног... Если кто-то хочет, чтобы я предоставила другие доказательства, я подчинюсь сразу же»50[991].
Эта сжатая клятва Изольды поражает и убеждает весь двор. Ведь она обязалась торжественно перед Богом, поклявшись на святых реликвиях, воплощающих Бога, понести кару, если произнесет ложную клятву. Изольда не боялась Божьего наказания: ее слова во всех отношениях соответствовали правде. В наших глазах это не является идеальной ложью и полным обманом, но они помогают обмануть только «злых», всячески стремящихся уничтожить героев. При помощи этой хитрости поэт общается со своей публикой, преданной делу о любовниках, устанавливая посредством этой двусмысленной клятвы, тайный сговор между Богом и Изольдой, на котором присутствовала приглашенная публика.
Не достигнув этой вершины двуличности, Ричард по-своему сдерживает слово, данное императору Кипра в мае 1191 года. Побежденный королем, Исаак Комнин вынужден сдаться и попросить о пощаде: он попросил, чтобы его не унижали, держа в кандалах. Ричард уступил этой просьбе, не отказываясь совсем от своей мести: он приказал заковать его в цепи из драгоценных металлов51[992]. Матвей Парижский, еще больше входя в азарт, подчеркивает, что Ричард таким образом сдержал слово:
«Исаак договорился с королем, что его не закуют в железные кандалы: король, верный своему слову, приказал заковать его в серебряные кандалы и запереть в замке неподалеку от Триполи»52[993].
Амбруаз со своей стороны подчеркивает юмористическую сторону королевского ответа:
«Прежде чем сдаться, Исаак попросил короля сжалиться над ним, пообещав все отдать в его расположение, ничего не оставив себе, ни земли, ни замок, ни дом, просил его лишь о том, чтобы он сделал ему милость и не заковывал его ни в кандалы, ни в оковы: и король, чтобы люди не кричали, заковал его лишь в серебряные цепи»53[994].
Гийом де Нефбург еще больше акцентирует внимание на этом аспекте. Согласно ему, Исаак Комнин, взятый в плен Ричардом, сказал ему, что он не выживет в плену: он умрет, если его закуют в кандалы. На что король ответил:
«Он хорошо сказал, так как он принадлежит к дворянскому сословию, и мы не желаем его смерти; пусть он живет в серебряных цепях»54[995].
Ричард де Девиз лаконично пересказывает историю с уже британским юмором:
«Исаак пообещал сдаться при условии, что не будет закован в железные кандалы. Король уступил его просьбам и заковал его в серебряные цепи»55[996].
Думал ли Ричард в этот момент о двусмысленной клятве Изольды перед придворными короля Марка? Возможно, так как роман «Тристан и Изольда» был очень известным и популярным на землях Плантагенетов в его эпоху. Эпизод свидетельствует об общем мировоззрении в этой второй половине XII века. Само мировоззрение двусмысленно. Мы, конечно, можем его интерпретировать, с большим количеством комментариев, как отражение чисто формалистской концепции ритуальности клятвы, как уже было сказано выше. Тем не менее, возможно, что к этой концепции присоединяется элемент иронии, дерзости, подозрение в непочтительности, короче говоря, фермент подрывного светского характера.
Впрочем, Ричард не всегда был верен данному слову, если верить некоторым упрекам, высказанным некоторыми хронистами в разных местах. Выше было приведено несколько примеров. Сюда можно добавить жалобы его друга-трубадура Гаусельма ФайДита, который между 1189 и 1190 годами пишет поэму, упрекающую короля Англии в том, что он не послал к нему помощь, торжественно обещанную перед отправлением в крестовый поход56[997]. Но здесь речь идет о слове, данном скорее в «политическом» контексте, чем в рыцарском. И в этом, несмотря на некоторые недостатки, Ричард превосходил в прямолинейности своего соперника Филиппа Августа, который, как мы помним, торжественно поклялся не нападать на земди Ричарда, пока он будет в крестовом походе, как об этом напоминает Амбруаз, бывший свидетелем этой сцены в Акре:
«Ричард попросил дать ему гарантии и поклясться на реликвиях, что он не нападет на его земли и не будет ему вредить, пока он будет в походе, и что, как только он вернется, Филипп не причинит ему никакого вреда и не начнет войну, не предупредив его заранее за сорок дней. Король поклялся...»57[998]
Мы знаем, что случилось потом! Однако ценность этой торжественной клятвы была подтверждена папой, которого Филипп Август тщетно просил освободить от нее. Теперь становится понятно, что Ричард, в сравнении с королем Франции, герцогом Австрийским или с императором — все они были в большей или меньшей мере клятвопреступники или нарушители принятых моральных устоев, еще раз воплотил в себе зарождающийся идеал рыцарства, несмотря на некоторые недостатки.
Однако, даже у Амбруаза, в плане рыцарских «жестов» его -обогнали... мусульмане, в частности Саладин и его брат. Рожер де Ховден рассказывает, как недалеко от Яффы Ричард и его окружение во время прогулки по фруктовому саду были атакованы мусульманскими войнами. Ричард вскочил на первую попавшуюся лошадь, сопротивлялся, как мог долго, но вынужден был бежать, спасенный от плена самопожертвованием Гийома де Прео, который привлек внимание сарацинов к себе, крикнув, что король он. В столкновении король потерял дорогой пояс из золота и драгоценных камней. Один турок его нашел и отнес его к брату Саладина, который приказал его вернуть Ричарду вместе с взятой в плен лошадью58[999].
Амбруаз подчеркивает еще одно чисто рыцарское качество брата Саладина, которого он называет «Сафадин Аркадии». Согласно поэту, он сильно восхищался Ричардом из-за его рыцарских подвигов и часто навещал его. Во время одного сражения под Яффой, 5 августа 1192 года, видя, что под королем пало уже две лошади, он приказал привести ему в полный разгар рукопашного боя Двух других скакунов. Амбруаз не прекращает восхвалять этот рыцарский поступок сарацина, который он описывает в стиле, близком к эпопее:
«Вот появился сарацин, который на быстром скакуне убирал с дороги других турок: это был доблестный Сафадин Аркадии, тот, что совершал большие подвиги и геройства. Он прискакал в спешке, как я вам уже говорил, ведя за собой двух арабских скакунов для короля Англии, и попросил его, ради тех подвигов, которые он видел, и ради своей смелости, оседлать их, в случае, если Бог поможет ему выбраться отсюда живым невредимым, и он ему как-нибудь это компенсирует59[1000]; позже он получил богатое вознаграждение. Король принял их с удовольствием и сказал, что, находясь в такой нужде, он примет и других от своего смертельного врага, если понадобится»60[1001].
«Рыцарское» поведение не всегда свойственно только Ричарду, и его, безусловно, можно приписать некоторым самым яростным его противникам, врагам христианства. Я вижу в этом доказательство вездесущности рыцарского идеала в мыслях хронистов того времени, готовых восхвалять в образе Ричарда, но также в лице его самых достойных противников, реальные или предполагаемые достоинства рыцарства. Существует «общая территория», система разделяемых ценностей, вне пределов социальных, расовых или религиозных различий. Это по крайней мере то, во что нас пытаются заставить поверить, и этот факт важен. Он свидетельствует о содержательности рыцарской идеологии в эпоху короля Ричарда.